Две Украины

Дмитрий Владимирович КОРНИЛОВ

СОДЕРЖАНИЕ:

«Но дрожала рука…» (вступление Владимира Корнилова)

Дело Дмитрия Корнилова (автор – В. Заблоцкий)

ДВЕ УКРАИНЫ (Книга доступна к скачиванию в формте PDF: Две Украины – финал)

Вместо пролога

Две Украины

Ни полякам, ни русским

Конотопская трагедия. 1659 год

Петр Румянцев, полководец и чиновник

Отголоски азбучных войн

Как становились украинцами

Кто придумал самостийность?

Украинцы в борьбе за двуязычие

«Наші внутрішні роздори й постійні незгоди тяжко вдарили нас самих…»

Иван Франко о союзе с Россией

Чому Илько Репин не малював Мазепу?

Когда киевляне стали украинцами?

Отец украинской государственности

Конец УНР

Глубина украинской трагедии. Момент истины для поэта-националиста

Идея общей судьбы

 

УКРАИНСКИЙ ПОЛИТИКУМ

Приватизированная держава

Можно ли прожить на одну пенсию? Смотря на какую

Галицкая школа политического быта

Герои девятого круга

Как поваренок на поварню осерчал

Откровения русифицированного

Недонецкие выборы

Донецкий расклад

Народ сделал свое дело?..

Загадочное молчание Центризбиркома

Не проспите выборы

Агитаторы, горланы, главари…

Курьезы предвыборного марафона

Александр Чародеев – о политической чести

«Билозир им не был нужен живым»

Десять лет после съезда

Десять лет назад состоялся первый в нашей истории референдум 

Чай? Хана, ежели он – русский

Вводится строгий языковой режим

Язык и право, или Почему украинизация незаконна

Барьер для дискриминации

Эпоха дерусификации

Хартию языков «закавычили» в МИДе

Две рекомендации

 

ДОНБАСС: ИСТОРИЯ, ПОЛИТИКА, КУЛЬТУРА

Про обгорелый пень и среднего брата

Юзофилы и юзофобы

Отчаянная республика

Юбилей забытой страны

Ранняя история Юзовки

Юзовка и евреи

Рацион юзовского шахтера

Юзовские школы

Как отдыхали в Юзовке

Как пили в Донбассе

Юзовская санитария

XXI век. Проблема «лишних людей»

ОТКУДА ЕСТЬ ПОШЛА УКРАИНА (УКРАИНСКИЙ САТИРИКОН)

ТАКИМ МЫ ЕГО ПОМНИМ

Мы любили тебя, Дима (Тамара Глотова)

Искренний человек (Евгений Ясенов)

Его вспомнят в будущем (Игорь Сычев)

Памяти товарища (Владимир Алексеев)

Он прежде всего любил дело (Игорь Пермяков)

Дима (Виталий Заблоцкий) 

«Но дрожала рука…»

Я писал это предисловие 10 лет. Не раз пытался начать писать о родном брате. Но, как пел Окуджава, «дрожала рука и мотив со стихом не сходился». Прошло уже 10 лет, как с нами нет Дмитрия Корнилова, а я до сих пор не могу примириться с потерей родного мне человека. Я до сих пор вижу его, умирающего буквально на моих руках.

Дима уже умирал, силы уже оставляли его, а он все время порывался встать, постоянно повторяя одну и ту же фразу: «Я должен допечатать 9 строк в статью».  Он умер, как умирают артисты на сцене, как умирают настоящие профессионалы, настоящие люди – «не дописав поэм, не долечив, не долетев до цели»…

Дмитрий Корнилов обожал, любил, боготворил Донбасс и людей, населяющих этот неповторимый край

Он не дописал эти девять строк в статью. И не смог закончить дело своей жизни – книгу «Две Украины», которую он мечтал собрать из своих опубликованных и неопубликованных статей и очерков. К сожалению, мы теперь никогда не узнаем, как должна была выглядеть эта книга, чем Дмитрий хотел ее закончить, какие выводы он хотел передать своим умным, острым, ироничным слогом, который невозможно повторить. Сохранились те статьи, которые брат хотел включить в книгу, примерная структура и последовательность, в которой он хотел их расположить. В такой структуре мы и преподносим данную не завершенную работу читателям (спасибо Виталию Заблоцкому, давнему другу и соратнику Дмитрия, за кропотливую работу по собиранию и компоновке этих статей).

19 октября 2012 года, в день, когда Дмитрию Корнилову должно было бы исполниться 50 лет, на сайте www.kornilov.name мы даем старт онлайн-проекту «Две Украины», в который включены не только статьи, готовившиеся братом для книги, но и масса его статей на темы истории Донбасса, политической природы этого края, воспоминания о Дмитрии. Учитывая тот объем материалов, который он написал под своей фамилией и под различными псевдонимами, уверен, что данный проект будет постоянно разрастаться. Он открыт для добавления ранее опубликованных им и даже не опубликованных статей, а также для мемуаров о нем, написанных соратниками, друзьями и, конечно же, противниками, которых у него было предостаточно.

Большинство статей, выкладываемых на этом сайте, написаны в лихие 90-е. Казалось бы, столько воды утекло, столько всего изменилось на Украине, столько политических катаклизмов и перевоплощений произошло, что большинство актуальных на период 90-х годов материалов давно должны были потерять свою актуальность. Вот, например, работу, опубликованную в 1999-м, к 70-летию известного перевертыша Дмытра Павлычко, Дмитрий Корнилов сопроводил извиняющимся комментарием: «Статья написана пять лет тому назад, потому кое-что может показаться слишком наивным». А уж каким наивным это все должно было бы показаться сегодня, спустя десятилетия, если бы… Если бы не было еще более актуальным, чем тогда, в 90-е.

Все, о чем писал Дмитрий Корнилов на темы двуязычия, федерализации Украины, идеологии и природы Донбасса – все это сейчас приобретает особый, еще более острый, еще более актуальный характер, чем это было в 90-е. Мало того, тогда эти темы казались гораздо более провинциальными, чем теперь, когда они внесены во всеукраинскую повестку дня. Мой брат предвидел многие процессы, которые сейчас только начинают «доходить» до политиков, ставших политиками не без помощи этого талантливейшего человека. Именно поэтому сейчас – наиболее подходящее время для того, чтобы «перечитать Дмитрия Корнилова», к чему призывает Тамара Глотова в своих воспоминаниях о нем.

Работы моего брата не могут потерять своей актуальности по той простой причине, что они – о природе тех противоречий, которые веками раздирают земли, именуемые нынче Украиной. В его недописанной книге – предвидение и логичное, простое, доходчивое объяснение событий 2004 года, до которых он не дожил, а также последующих потрясений, постигших нас. В ней – объяснение причин победы Януковича и предостережение его донецкой команде на будущее.

Мой брат Дмитрий Корнилов обожал, любил, боготворил Донбасс и людей, населяющих этот неповторимый край. Он, дончанин до мозга костей, пытался постичь сущность этого края, заглянуть в глубь его истории, доселе неисследованной, пробудить интерес у дончан к своему прошлому с тем, чтобы они строили будущее.  Уверен, по его статьям будут учить историю Донбасса. Надеюсь, что и Донецк рано или поздно, но обязательно оценит вклад Дмитрия в становление, структурирование и постижение «донецкости» как особого явления. Мне, к примеру, очень жаль, что городские власти до сих пор не увековечили память об этом талантливом человеке. Хотя, помнится, планы такие были…

Братья Корниловы

А для меня, как вы понимаете, Дима был и останется прежде всего родным братом – братом, о котором любой мог бы только мечтать. Я мог бы рассказывать о нем часами. Но… Но снова-таки «дрожит рука»… 

В следующем году разница в возрасте между нами вновь будет составлять 6 лет. Только теперь я буду на шесть лет старше своего старшего брата…  Как же хотелось бы, чтобы он был рядом с нами сейчас, в день, когда мы отмечаем 50-летие со дня рождения такого замечательного человека, друга, учителя, Брата… Чтобы он допечатал эти свои «9 строк»… 

Владимир Корнилов

19 октября 2012 г.

СОДЕРЖАНИЕ                                                                                Продолжение

Дело Дмитрия Корнилова

Книга, которая перед Вами, представляет творческое наследие Дмитрия Владимировича Корнилова – известного в Донбассе журналиста, историка-краеведа, общественного деятеля.

Безвременная смерть унесла его совсем молодым 31 января 2002-го года, когда ему было всего 39. Яркий талант журналиста-гражданина, всегда имевшего собственную позицию, прекрасное владение пером, узнаваемый стиль, в котором бескомпромиссность органинчески сочеталась с капитальной осведомленностью – все это снискало Д.В.Корнилову заслуженную популярность. Он был не только человеком, щедро одаренным от природы. Это был редкостный труженик, умевший и любивший работать. Эрудит и книжник, Корнилов никогда не жалел времени для того, чтобы отыскать в редкой книге какую-то яркую любопытную деталь. Он с удовольствием учился – даже получив университетский диплом, став классным педагогом («Учителем года»). Своими знаниями и находками Дмитрий щедро делился со всеми, кто хотел этого.

В предлагаемой книге  собраны многие публикации Дмитрия, помещенные им в разное время на страницах донецких газет. Как можно увидеть, несмотря на то, что статьи эти написаны в разное время и на разные темы, их объединяет единство тем, общая озабоченность автора проблемами становления по-настоящему демократической и искренней политики. Статьи даются в авторской редакции – составитель счел возможным сделать ряд правок и сокращений, не искажавших авторскую мысль (в частности, в тех случаях, когда речь шла  об утратившей актуальность «злобе дня», упоминании некоторых имен и пр.).

Как можно убедиться, даже белго перелистав страницы этой книги, за прошедшие годы многое из того, что написал Дмитрий Корнилов, не утратило своей остроты и злободневности. Хотя жизнь предлагает сейчас другие темы, а кое-что с т.н. «высоты сегодняшнего дня» видится, конечно, иначе.

Естественно, многие утверждения, содержащиеся в книге, могут вызвать кое у кого недоумение, раздражение и даже резкое неприятие. Больно непохоже то, что писал Корнилов, на расхожие нынче штампы и мифы. Диму такая реакция вовсе не удивляла – скорее это было для него подтверждением того, что он пишет не зря. Ведь если в центре Киева  – прямо на Майдане Незалежности – можно найти откровенно националистическую (даже шовинистическую) стряпню самого низкого пошиба, то нужно согласиться, что могут и должны выходить книги, где на историю и политику излагается принципиально иной – куда более объективный взгляд. Ирония и критика Корнилова, его гражданская озабоченность, наверно, куда более патриотичны и полезны современной Украине, чем «открытие» украинцев в Триполье или «дошумерской письменности» – на скалах Каменной Могилы  (каждый может без труда продолжить этот список). Вряд ли всех нас красит историческое мифотворчество, да и завышенные политические амбиции, мало подкрепленные делами – тоже. Про все это и старался писать Корнилов. Историки, наверно, найдут в статьях Дмитрия неточности, фактические ошибки или даже некоторую тенденционзность. Но никто не упрекнет Корнилова в сознательном искажении фактов, желании препарировать факты в угоду тем или иным «измам».

Он бывал чрезмерно увлечен, его могло «заносить» в полемике – но он никогда не был отстраненным наблюдателем, созерцателем, сидящим на берегу потока. Ему было интересно быть в самой гуще событий, самому участвовать в процессе, на что-то влиять, чего-то добиваться, кому-то помогать. Все-таки – отдавая себе отчет в том, что многие происходящие перемены назрели и носят «объективный характер» – Дима всегда, как это и свойственно русскому интеллигенту, относился с состраданием, сочувствием и пониманием к тем, кто не мог постоять за себя, к людям простым, неказистым, не умеющим даже толком свказать о своих бедах и горестях.  Его по-настоящему интересовало и волновало то, о чем он писал, – и те, для кого он писал.

За это (точнее – в том числе и за это), собственно, и любили Диму его многочисленные читатели, за это его неподдельно уважали коллеги – и умудренные опытом ветераны, и Димины ровесники, и молодежь.

Большая часть помещенных в книге материалов взято с сайта Дмитрия Корнилова. Большая часть материалов подается в авторской редакции. При подготовке издания мы позволили себе лишь некоторые правки и сокращения, не искажающие текста и полностью сохраняющие все нюансы смысла. Уверен, что Дима полностью согласился бы с тем, что некоторые оттенки газетной полемики не всегда смотрятся на страницах книги, да к тому же такой книги…

Сборник открывается текстом незавершенной рукописи «Две Украины»  – книги, основу которой  составили наиболее значительные работы Дмитрия, посвященные проблеме федерализма и «самостийности».

Часть «Украинский политикум» включает подборку статей, посвященных актуальной политике в Украине и регионе. особый интерес вызывают, на мой взгляд, статьи, посвященные выборам 1998-го года, а также анализ Д.В.Корниловым языковой ситуации в Украине.

С особой любовью Дима всегда писал о родном Донбассе, живущих здесь людях. История нашего горняцкого  края  – от самых древних времен и до наших дней – составляла предмет искреннего увлечения Д.В.Корнилова.Поэтому, на наш взгляд, оправданным было помещение в настоящий сборник краеведческих работ, в том числе и тех, где автор выступает обстоятельным  и  добросовестным популяризатором.

В последней части книги собраны воспоминания тех, кто хорошо знал Дмитрия Корнилова, с кем он вместе учился, работал, действовал на общественном поприще.  

Мы выражаем надежду, что творчество и личность нашего коллеги и друга Дмитрия Владимировича Корнилова будут близки и дороги землякам-донбассовцам – тем, кому он без остатка отдавал свой талант и гражданское неравнодушие, всего себя.

Виталий Заблоцкий, народный депутат Украины

Предыдущая страница СОДЕРЖАНИЕ Следующая страница

 

Вместо пролога

Идея этой книги зрела давно. Сейчас уже трудно сказать, были ли у меня планы собрать под одной обложкой разрозненные статьи и публичные выступления до майских торжеств в честь 50-летия Великой Победы. Наверное были, но, пожалуй, самый сильным импульсом к целенаправленной подготовке книги к изданию, так же, как и само название книги появились после того, как в редакцию «Донецкого кряжа» на официальном бланке народного депутата Украины пришло письмо, написанное почему-то красными чернилами и подписанное «Левко Лукьяненко».

Вот это письмо и то, что я написал в ответ:

Головному редакторовi газети «Донецкий кряж» Глотову Б.М.

Шановний пане Редакторе!

Один ваш активiст у Верховнiй Радi дав менi Вашу газету. Вона присвячена минулiй великiй вiйнi, яку ви називаєте «Отечественной», «священной» тощо. Газету Ви прикрасили фотографiями Сталiна, Жукова та деяких iнших керiвникiв Союзу.

Якщо Ви росiянин того типу, який благо росiйського бачить у пiдкореннi iнших народiв i розширеннi меж Росiйської iмперiї i розумiєте себе як одного з великої кiлькостi людей передового загону, що утверджує Росiю в колонiяльних володiннях, тодi Ви можете розцiнювати Сталiна i всю його команду як позитивних дiячiв, i всю вiйну як вiтчизняну визвольну вiйну. Само собою зрозумiло, що в такому разi Ви – чужорiдне для України тiло.

Якщо ви з тих росiян, якi Україну вважають своєю батькiвщиною, тодi Ви повиннi зрозумiти логiку українцiв. Для нас батькiвщина – не СРСР, а Україна. Нiмцi вiйну оголошували не Українi, i Україна не оголошувала стан вiйни з Ншмеччиною. Того мiж нашою батькiвщиною i Нiмеччиною вiйни не було, а значить для українцiв i не було вiтчизняної вiйни.

Україна не мала своєї армiї, i українцi не служили в українськiй армiї. Українцi служили в росiйськiй армiї, носили росiйську шинелю, носили росiйську зброю, слухали росiйських команд i змушенi були служити росiйським iнтересам.

Україна не була державою, не була суб’єктом мiжнародного права, не була суб’єктом у вiйнi. Вона була об’єктом. Двi хижi iмперiї воювали на територiї України, причому обiдвi мали свої зовсiм вiдмiннi вiд українських iнтереси.

Перемога Росiйської iмперiї над Гiтлеровською принесла Українi безмежнi страждання i муки i поставила само iснування нацiї на край загибелi. Якщо Ви спроможнi до незалежного мислення i можете за тiнню речей бачити самi речi, Ви не можете не визнати за мною рацiї…

Тож хай перемагає правда!

Левко Лук’яненко,  Київ, 1995 р.

Логику и «правду» украинца Левка Лукьяненко понять несложно. Но помимо его умозаключений есть еще и историческая правда. А именно: в ходе Великой Отечественной войны тысячи и тысячи киевлян, харьковчан, дончан, одесситов, львовян добровольно шли на фронт, сотни тысяч их сражались в тылу у фашистов или трудились в советском тылу, миллионы искренне радовались 9 мая Великой Победе. Около двух с половиной миллионов украинцев, показавших чудеса доблести, получили советские награды. Неужели они шли на подвиг из-под палки?

Уроженец села Ображеевка, что на Сумщине, Иван Кожедуб раз за разом совершал боевые вылеты в тыл фашистов. Что мешало ему в один из вылетов не вернуться, а сесть где-нибудь на Галичине, у бандеровских схронов – там, где его соотечественники,»подлинные», по мнению Лукьяненко, украинцы, якобы сражались как с фашистами, так и с Советской армией? Тем не менее Кожедуб не снимал «российские» погоны. И даже стал трижды Героем Советского Союза. Почему-то другой сумчанин, чьим отцом был также украинский крестьянин, Степан Супрун также верой и правдой воевал, как выразился Лукьяненко, за Россию. Был награжден двумя Золотыми Звездами. Тоже, наверное, против своей воли. То же самое можно сказать об украинце из Луганска дважды Герое Александре Молодчем.

Понятно, что найдутся желающие вычеркнуть все четыре с половиной миллиона украинцев-фронтовиков, полмиллиона украинцев-партизан и сто тысяч украинцев-подпольщиков из числа украинцев. Но тогда возникает вопрос, кто же они? И сколько же останется якобы «настоящих» украинцев, тех, которые прятались в схронах или крутили дули в карманах, когда эти «ненастоящие» ликовали и праздновали Победу? Очевидно, что «ненастоящих» украинцев окажется гораздо больше.

Конечно, есть соблазн записать всех, кто вышел из схронов относительно недавно, не в»настоящие» украинцы, а, скажем, в поляки, в немцы, обозвать их галичанами, наконец. Но это не выход из положения, поскольку они все равно будут считать себя украинцами.

Вывод лишь один:

Это разные украинцы. Те, кого имел в виду Лукьяненко, и те, кто праздновал Победу в 1945-м вместе с остальными народами СССР.

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

Две Украины

1. «Другие» украинцы

Для Павла Грабовского никогда не было секретом: «…самой большой бессмыслицей является та, будто Украина была когда-либо единым неделимым телом с точки зрения национальных интересов и борьбы, как хотят заверить нас наши псевдопатриоты, – такой Украины никогда не существовало и не существует» («,,, найбiльшою з нicенiтниць є та, буцiмто Україна була колись єдиним неподiльним тiлом з погляду нацiональних iнтересiв i змагань, як хотять запевнити нашi псевдопатрiоти, – такої України нiколи не iснувало i не iснує»).

Действительно, всегда было несколько Украин.

Во-первых, на Украине в определенных кругах и до сих пор расхожим является представление о том, что самой украинской нации не существует. Этот факт нашел свое отражение в знаменитой фразе Валуевского указа 1863 года «Никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может». Отметим тут же, не ради справедливости по отношению к царскому министру внутренних дел Валуеву, а просто ради исторической объективности, что слова эти, даже исходя из текста указа, принадлежат не самому Валуеву, но являются выражением действительно бытовавших и бытующих поныне представлений. То, что многие родившиеся на Украине, и даже выросшие в украинских семьях считают украинский язык лишь диалектом великорусского, – это не выдумка Валуева. И Лукьяненко знает об этом. Не могу сказать, что сам разделяю эту точку зрения. Поскольку эти люди сами себя украинцами не признают, речь о них больше идти не будет, хотя сбрасывать их со счетов никак нельзя.

Во-вторых, имеются и прямо противоположные настроения, то есть стремление навсегда отгородиться от России. Эта та самая антирусская тенденция, которая усматривает в северном соседе источник всех зол и козней. Как писал Степан Бандера, четко обозначая эту тенденцию, «с москалями нет общего языка» («з москалями нема спiльної мови»). А Мыкола Хвыльовый (любопытно, что русский по происхождению) выдвинул лозунг «Геть вiд Москви!»

Но почему-то всегда забывается, что этими двумя крайностями украинский спектр мнений о России не ограничивается. Многие украинские патриоты, не отождествляя себя с великороссами, тем не менее не мыслили развитие Украины и ее культуры вне России.

Вспомним и слова Гоголя об «обеих природах» его души, «хохлацкой» и «русской»; и «Песнь киевского славянина»(1871) Михаила Драгоманова, духовного лидера украинского движения конца 19 века:

З пiвнiчною Русю не зломим союзу,
Ми з нею близнята по роду.

Михаил Драгоманов (1841 – 1895), которого современные украинские националисты поднимают на щит чуть ли не как предтечу украинской самостийности, тем не менее высказывался чаще всего в несколько ином ключе. «Украинцев разве что всемирный катаклизм может политически оторвать от великороссов», – писал он в журнале «Народ» в 1894 году. «Украина живет в России не только географически, но и морально» (письмо Драгоманова к М. Бучинскому от 25 декабря 1872 г.).

Любопытно, что сообщает о Драгоманове Дмитрий Овсянико-Куликовский, известный литературовед, историк культуры.

«Как украинец и горячий украинский патриот, он большую часть своей деятельности направил на разработку вопросов национального возрождения и культурного развития своей родины. Но ни в коем смысле он не был сепаратистом, – и подавно ничего не было в нем «мазепинского». Он стоял за целость и единство России, высоко ценил общерусскую литературу и не отрицал ни государственного, ни культурного значения общерусского литературного языка.

Кстати сказать, этот язык в его доме был обиходным, несмотря на то, что как он сам, так и его жена, Людмила Михайловна, владели украинским языком в совершенстве как родным».

Еще более последовательно, на мой взгляд, эта тенденция в оценке взаимоотношений России и Украины проявилась в воспоминаниях Овсянико-Куликовского о своем учителе Александре Потебне (1835 – 1891), который был основателем отечественного психологического языкознания и пожалуй, самым выдающимся из филологов украинского происхождения. Его имя и сейчас носит Институт языкознания Национальной академии наук Украины.

«Потебня, – пишет Овсянико-Куликовский, – был коренной и, можно сказать, типичный малоросс, из мелкопоместных дворян Полтавской губернии. Он владел украинским языком в совершенстве, не только теоретически (это уж само собой), но и практически. Он знал и любил Малороссию, и характерные черты украинской национальной психики были выражены в нем определенно и ярко. И, разумеется вопросы национально-культурного развития Украины были для него не только предметом теоретического интереса, но и живой и жгучей проблемой жизни…

Но при всем том, он не был «украйнофилом» в обычном в те времена смысле этого слова: ему совершенно были чужды все те пристрастия и предпочтения, которые внушаются «местным патриотизмом», исключительною и обидчивою приверженностью к «своему», «родному». Его национализм был рациональным национализмом мыслителя, уравновешенным, спокойным и критическим.

Помимо этого, он живо ощущал в себе рядом с украинской и другую национальность – общерусскую. Обиходным языком в его доме был общерусский, а не украинский. Языком его мысли и его научного творчества был, конечно, все тот же общерусский язык, орган великой русской литературы, которую он высоко ценил и знал в совершенстве.»

«Приверженность к общерусской литературе, – продолжает свои воспоминания о Потебне Овсянико-Куликовский, – была у него частным выражением общей его приверженности к России, как к политическому и культурному целому. Знаток всего славянства, он не стал однако ни славянофилом, ни панславистом, невзирая на все сочувствие развитию славянских народностей. Но зато он, несомненно был – и по убеждению, и по чувству – «панрусистом», то есть признавал объединение русских народностей (великорусской, малорусской и белорусской) не только как исторический факт, но и как нечто долженствующее быть, нечто прогрессивно-закономерное, как великую политическую и культурную идею. Я лично этого термина – «панрусизм» – не слыхал из его уст, но достоверный свидетель, профессор Михаил Георгиевич Халанский, его ученик, говорил мне, что Александр Афанасьевич так именно и выражался, причисляя себя к убежденным сторонникам всероссийского единства».

2. «Малороссийство» и «самостийничество»

Этот термин – панрусизм – особенно важен для нас, поскольку именно он лучше всего определяет описываемую нами тенденцию в сфере украинского национального самосознания, в вопросе о самоидентификации украинской нации.

Этот самый панрусизм, то есть возможность, оставаясь украинцем, тем не менее совмещать в душе преданность и Украине, и России, – этот панрусизм и его извечная оппозиция украинскому сепаратизму всегда были в центре внимания «самостийников» – радикальных националистов.

Поэт-эмигрант Евген Маланюк назвал это явление по-своему – «малороссийство»- и посвятил ему очень злую одноименную статью (Нью-Йорк, 1959), хорошо известную в националистических кругах. – «Что же такое малоросс? – спрашивает Маланюк. – Этот тип национально-дефективный, покалеченный психически, духовно, а в последствиях, временами, – и в расовом отношении» («Що ж таке малорос? Це тип нацiонально-дефективний, скалiчений психично, духовно, а – в наслiдках, часом – i расово»).

Причем характерно, что Маланюк связывает «малороссийство» непосредственно с событиями 1654 года – Переяславской радой и вхождением Украины в состав России: «Малороссийство украинское становится уже фактором политическим и выходит на арену истории. Переяслав 1654 года этот фактор будто бы легализовал и он, будучи сначала чисто чувственной и психологической преградой, объективно дает позднее паралич национально-государственной воли, а впоследствии – агентуру и пятую колонну Москвы. Брюховецкий – с одной стороны, Тетеря – с другой: вот два лица малороссийства во время Руины. Но еще Мартын Пушкарь, полковник полтавский, становится зловещим символом малороссийства после Хмельницкого, символом обесценивания победы под Конотопом, символом, который ведет ход нашей истории к полтавской катастрофе, поскольку Кочубеевщина – это плод долгих десятилетий».

Маланюк отказывается даже поверить в то, что не будь в украинской истории всех перечисленных им людей, хранивших верность Москве и решениям Переяславской рады, то все равно украинский народ выдвинул бы из своих рядов кого-либо другого. Ибо украинский народ был на стороне Пушкаря. Именно этим и объясняется то, что в конечном итоге всегда побеждала линия на сближение с Москвой – тем, что этого хотели простые украинцы, а не тем, что по чистой случайности, будто какая-то болезнь, на пути украинской истории возникли Брюховецкий, Тетеря, Кочубей.

Маланюк подыскивает и другие наименования для этой, как он полагает, пророссийской болезни: «нацiональне пораженство», или почерпнутые им из документов 18 столетия определения «шатость черкасская», «самоотверженность малороссийская».

Ему вторит и другой известный украинский публицист Вячеслав Липинский, чрезвычайно модный во времена Кравчука. Липинский именует эту болезнь «хворобой бездержавностi». Липинский выдвигает также для описываемого нами явления понятие «хамства» (статья «Хам i Яфет», 1928 г.): «Хамство – розумiєтся не як лайка, а як вiками освячене поняття для означення певного типового соцiяльно-психiчного явища». «Нация, -пишет Липинский, – это прежде всего единство духовное, культурно-историческое… Хамство украинское с самого начала нашей исторической жизни становилось поперек этому природному процессу».

Липинский несколько по-иному, чем Маланюк подходил к этому явлению. Он готов согласиться с тем, что украинцы-»малороссы» – не больные, не «духовные калеки», а люди, которые имеют право на собственное мнение о России и право отстаивать это мнение. И глубоко переживает в статье «Народи поневоленi i народи недержавнi» (1925) по поводу внутриукраинcких распрей: «После падения большевистской власти на Украине будет у нас не «всенародная радость», как это бывает обычно у освободившихся наций порабощенных, а характерная для всех негосударственных наций – анархия и внутренняя резня между украинскими людьми» («По упадку бiльшовицької влади на Українi буде у нас не «всенародна радiсть», як це буває звичайно у визволених нацiй поневолених, а характерна для всiх недержанвих нацiй – анархiя i внутрiшня рiзня мiж українськими людьми»).

Впрочем, для Липинского «хамством» является и «самостийничество» и «малороссийство»: «Пытается реветь одно хамство про «непонятный язык галицкий», а другое хамство про «непонятный народу язык русский». «Правда, национализмы наши разные, – пишет Липинский. – Но тот «вукраинский» говорит, что это вопрос только силы. Он нас в морду во имя своего национализма, а мы его в морду во имя нашего: польского и всероссийского». («Намагається ревiти одно хамство про «непонятну мову галицьку», а друге хамство про «нерозумiлу народовi мову росiйську».»Правда – нацiоналiзми нашi рiжнi. Але ж сам той «вукраїнський», каже, що це питання тiльки сили. Вiн нас в морду во iм’я свого нацiоналiзму, а ми його в морду во iм’я нашого: польского i всеросiйського»).

Липинский пытается придумать какой-нибудь способ преодолеть это противоречие внутри украинской нации: «Чи можут зiйтись коли-небудь при однiм столi український вшехполяк, общерос i нацiоналiстичний українець… Однi починають вчитись «шевченкiвськiй», «не галицькiй мовi», а другi видають українсько-росiйськi та росiйсько-українськi словники, i з цього вироста Україна».

Но он сам же признает утопичность всех своих построений: «Украинская власть не может объединиться ненавистью к своему Хаму, потому что Хама она должна воспитать, а не убить. Она не может объединиться ненавистью к Москве или к Польше, поскольку ненависть к Москве загонит ее в Польшу, ненависть к Польше загонит ее в Москву, а ненависть одновременно к обоим – в петлю самоубийцы или в дом для сумасшедших».

Мало того, в письме к Богдану Шемету (12 декабря 1925 г.) Липинский делает потрясающее по своей откровенности признание: «Культурные корни Украины в народе украинском не глубже корней России, и если начать играть на чувствах, на эмоциях, на «национальной вере», то на Украине победит всегда «Союзъ Русскаго Народа», а не «Союз Українського Народу».

Дмытро Донцов (1883 – 1973), идеолог радикального украинского национализма особенно не мучился, подобно Липинскому, вопросом, как мирным образом преодолеть явление «двух Украин».

Связывая «самостийничество» с именем Тараса Шевченко, а «малороссийство» – с именем Михаила Драгоманова, как он пишет, «пiдбрехача росiйського лiбералiзма», Донцов неоднократно подчеркивал несовместимость двух различных типов украинского менталитета. «Между Драгомановым и Шевченко – надо выбирать… Все в них разное… Это были два антипода. Это были два источника, из которых потекли два течения нашой духовности» («Мiж Драгомановим i Шевченком – треба вибрати… Все в них рiзне… Це були два антиподи. Це були два джерела, з яких потекли двi течiї нашої духовностi»), – писал Донцов в статье «Шевченко i Драгоманов».

Донцов тут еще мягок. Известны высказывания его радикальных последователей в годы Великой Отечественной, которые прекрасно понимали, что большинство украинцев не на их стороне. Потому они заявляли о том, что достаточно будет перетянуть на свою сторону хотя бы один миллион «свiдомих» украинцев, а остальных – угрозами или расправами – можно будет заставить замолчать.

Для большинства самостийников явление «малороссийства» абсолютно непонятно. Они просто отказываются верить в то, что украинец – и вдруг не относится с ненавистью к России. Болезнь да и только. «Малороссийство, – пишет Маланюк, – как яркое проявление паралича политической воли и мысли всегда остается за границами какой-либо рациональной политики – вообще».

Но тем не менее это явление существует. Отмахнуться от него невозможно.

3. «Россия как Отечество, Украина как Родина…»

Концепция «двух Украин» отнюдь не нова. Известна она еще с 1913 года – из «Критических заметок по национальному вопросу». Но Ленин излагал этот вопрос по-иному, обращая внимание лишь на классовый его аспект, тогда как речь должна идти, по-видимому, даже в терминах конфликта различных субэтносов.

Конфликт двух типов украинского менталитета охватывает все сферы жизни, создавая различные типы культур и идеологий, весьма специфические подходы к истории. Этот конфликт часто проникает на уровень подсознания и проявляется в быту. С каким пренебрежением отзываются порой жители Галичины о своих соплеменниках с Востока, видно из обидных кличек и ярлыков типа «схiдняк», «запроданець», «яничар» и т.д. Но и жители Востока в долгу оставаться не намерены. Независимо от того, какое отношение галичанин имел к ОУН, для многих жителей Востока все, кто в Галичине живет, – «бандеровцы», «западенцы».

Противостояние двух субэтносов не может быть сведено полностью и всецело к конфликту «Восток – Запад», «Галичина – вся остальная Украина». Но граница Галичины, проходящая по Збручу, в течение полутора столетий бывшая границей России и СССР с Австрией и Польшей, – наиболее четко выраженный географически водораздел двух типов менталитета.

Различий между этими двумя субэтносами – масса. Они обусловлены различными историческими судьбами, различными религиями, различными образами жизни и т.д. Можно сильно посочувствовать тем современным «строителям» соборной украинской нации, которые пытаются каким-то способом объединить обе группы населения.

Вы можете проехать от Владивостока до Ростова и, несмотря на то, что какие-то отличия будут заметны, вы не сможете отрицать, что это одна и та же страна, один и тот же народ, который говорит на одном и том же языке. Однако, если вы проедете от Луганска до Львова, вы не сможет не поразиться тому, как по мере продвижения на Запад меняются люди, их язык и тип культуры.

У «строителей» нации нелегкая задача. Они должны убедить людей, проживающих по обе стороны границы, разделяющей Ростовскую и Луганскую области, в том, что они, эти люди, относятся к разным народам. Для этого изобретается некий набор аргументов. Но жителям этого региона пока еще не удается запретить мыслить самостоятельно. Они берут этот набор аргументов и применяют его по отношению к двум субэтносам внутри самой Украины. Итог – плачевный для «строителей» нации: на основе этих аргументов можно доказать, что не только дончане и ростовчане принадлежат к абсолютно различным нациям, но и то, что к различным нациям принадлежат дончане, крымчане, львовяне, киевляне. «Нет-нет»,- тут же заявляют «строители» нации и начинают поспешно конструировать иной набор аргументов, с помощью которых доказывается, что во Львове и Донецке живет один народ. «Хорошо», – говорит «схидняк» и переносит этот новый набор аргументов на окружающие Украину народы. И оказывается, таким образом можно доказать, что не только украинцы и русские, но и поляки, и словаки, и даже греки – все это тоже один народ.

Действительно, сейчас многие вовлеченные в процесс «розбудови держави» вдруг встали перед величайшей проблемой, а что же значит – быть украинцем. Потому что до сих пор это определялось лишь одним – не то, что русский. Вспомните старый анекдот о «бандеровце» , который счел негра за своего, потому что тот – «не москаль».

Отношения с Россией действительно камень преткновения во взаимоотношениях «малороссов» и «самостийников».

«Самостийники» никак не в состоянии понять, что для «малоросса» Россия не враг. Россия не является чем-то, что противостоит Украине. Украина (Малороссия) для него – часть единой России, так же как Великороссия и Белоруссия. Это понятия «по вертикали».

Россия и Украина для «малоросса» – понятия не одного уровня. А вот Галичина по отношению к России стоит для него на том же уровне, что и Украина, «по горизонтали». Поэтому, когда «малороссу» попытаются указать на то, что во всех его бедах виноват некий внешний враг (Россия), то для «малоросса» это будет не очень-то понятно, и он, скорее, станет искать такого внешнего врага на «горизонтальном» уровне. То есть, в Галичине. Этим-то и объясняется глубокая неприязнь «малороссов» и галичан.

Этим можно объяснить и столь разительные результаты в итогах голосования украинцах на референдумах 17 марта и 1 декабря 1991 года, когда они высказались «и за Союз, и за Украину». Одно не исключало для них другого. Но истолковано было «самостийниками» по-своему.

В таком случае понятно, почему миллионы украинцев надевали «российские» (или Советские) шинели и погоны, понятно, почему они с готовностью шли на гибель за Россию (или Союз). Потому что, как и Драгоманов, они считали, что «Украина живет в России». Они защищали Россию, а вместе с ней и Украину, они гибли за Россию и за свою «малую родину». Подобно Потебне, они считали «Россию отечеством, а Украину родиной».

4. «Я очень даже рад собственной русификации…»

Другой камень преткновения для «самостийников» – язык. Для многих «малороссов» он – русский. При этом они отнюдь не предают ни свою родину, ни свой язык. Но по определению стремясь к единству России и Украины во всем, они весьма последовательно стремятся и к единству в языке.

Еще в 1859 году в «Журнале министерства народного просвещения» близкий к украинофилам П. А. Лавровский писал; «Сближение малорусского наречия с говором великорусским вполне уж очевидно в городах, в малорусских селениях, смежных с великорусскими, и в селениях с народонаселением смешанным; оно отчасти проникает и в самую глушь Малороссии и должно проникать и проникнуть, если мы примем в соображение обнаруживающуюся к этому сближению охоту в самих простолюдинах». А украинский публицист начала 20 века вынужден был признать, что уже во второй четверти предыдущего столетия «вся масса украинцев медленно подвигалась к слиянию с великорусской частью России в одно целое». А его современник, профессор Н. П. Дашкевич, знаток украинского языка, категорически утверждал, что малороссийский народ, «становясь грамотным, чувствует инстинктивное влечение к усвоению общерусского литературного языка и нередко интересуется более произведениями на последнем, чем малорусскими книжками».

Публицист начала века С. Н. Щеголев собрал любопытные языковые сведения, разбросанные по украинским изданиям того времени.

Вот что писал журнал «Украинская жизнь» весной 1912 года: «Когда противники украинского национального возрождения утверждают, что украинский крестьянин предпочитает украинской книжке русскую, то это, к сожалению, не всегда бывает ложью».

Из материалов киевской газеты «Рада» (1910 – 1911 г.г.) можно узнать, что, например, в селе Мутино Черниговской губернии все говорят по-малорусски, но малорусская речь начинает понемногу «портиться кацапскими выражениями», особенно это заметно среди молодежи. В Батурине «интеллигенция говорит между собой по-русски или на русско-малороссийском жаргоне; молодежь из простонародья поет песни московские (русские) или малорусские в переводе на русский язык». А ведь Батурин был – ни много ни мало – столицей Мазепы!

Сумской уезд Харьковской губернии, по словам корреспондента «Рады», этнографически всецело «принадлежит Украине», тут однако, московщина пустила свои корни, по-видимому, глубоко; московская речь стала господствующей, к ней тянутся и пан, и рабочий, и крестьянин. Человек, впервые попавший в Сумы, никогда не подумает, что этот город украинский, а не московский, настолько люди тут «обрусели»… Изо всего Сумского уезда, – добавляет корреспондент «Рады», – лишь душ десять выписывают украинские газеты и журналы, прочие же, либо по неграмотности ничего не читают, либо читают исключительно русскую литературу, как более понятную, чем малороссийскую».

В селе Лебедине Чигиринского уезда Киевской губернии «не только никто не побуждается в национальном смысле, но скорее топчет ногами свою национальность»; всякий – «на первый взгляд и порядочный человек – разыгрывает из себя великоросса и изо всех сил старается не обнаружить ни в чем своей национальности».

А вот, что пишет «Рада» о селе Жеребков на Волыни: люди здесь «ревностны к науке», каждый хозяин обязательно посылает своих детей в местную одноклассную школу соседнего местечка. Много молодых хлопцев учится по городам в различных училищах, а есть и такие, что учатся в Петербургском университете. Крестьяне только в последние годы принялись за образование, и село много улучшилось… Большинство крестьян праздничную гульбу заменили чтением газет и книг; здесь выписывают до 30 газет, исключительно русских.

Из села Пасицели Херсонской губернии пишут «Раде», что открытая при потребительской лавке продажа книг идет явно вяло. Почти все книги на украинском языке, но люди почему-то их неохотно берут. Возьмет человек книгу в руки, поглядит и со словами «Це щось не по-нашему» кладет ее обратно.

В октябре 1910 года на 2-ом сельскохозяйственном съезде в Почаеве на Волыни сельские священники рассказывали, что в приходах крестьяне не хотят слушать малорусские проповеди, считая за обиду для себя предположение, будто им непонятен правильный русский язык. Одна помещица раздавала малорусское Евангелие. Крестьяне же сказали ей, что «это написано как бы в насмешку над верой христианской».

«Рада» приводит выдержку из письма бывшего агронома-украинца: «Скажу вам, что в Екатеринославщине, Херсонщине и Таврии население говорит почти по-русски; украинские книги здесь уже непонятны. Я сам раздавал «Розмовы про сельске хазяйство» и большинство крестьян возвращало их обратно, высказывая сожаление, что ничего не понимают. Обыкновенно просят дать книг русских».

Харьковская газета «Сноп» опубликовала летом 1912 года письмо одного своего подписчика, который «изверился в необходимости развивать украинскую культуру, ибо… украинский народ не хочет читать своей литературы, украинская молодежь поднимает на смех свой язык и национальность… а украинского газетного языка народ не понимает».

И таких примеров можно приводить великое множество.

«Самостийники» обычно все подобные явления списывают на «имперскую политику Москвы», на «шалену русифiкацiю» и т. д. А тех украинцев, которые говорят по-русски, обвиняют в «предательстве интересов народа» и прочих грехах.

Я не намерен давать какую-либо оценку явлению перехода многих украинцев на русский язык. Хорошо это или плохо, но русскоязычные украинцы существуют – и с этим фактом следует смириться, как-то его объяснить и учитывать в национальной политике.

Заметим, что русскоязычные украинцы чаще всего не перестают автоматически быть украинцами. В России, общаясь с великороссами, говоря всю жизнь по-русски и часто даже не зная украинского языка, они старательно подчеркивают свое украинское происхождение и песни поют украинские, впрочем как и русские. Недаром Иван Драч как-то сказал, что предпочитает называть население не «русскоязычным», а «украинопоющим». Но в отличие от «самостийников», они никогда не обидятся, если в контактах с иностранцами их назовут русскими.

Почему-то принято считать (точка зрения «самостийников»), что «русскоязычие» украинцев – это «неестественно», «неисторично» и просто «плохо». «Ну как же, – возмущаются «самостийники», – ведь это противоприродно, когда люди забывают родной язык». И из кожи вон лезут, чтобы «помочь» заблудшим соотечественникам обрести «рiдну мову» и привить себе, якобы, более подобающее «настоящему» украинцу крайне негативное отношение к России.

Однако почему-то совершенно не принято спрашивать эти самые миллионы русскоязычных украинцев и украинцев-малороссов, а хотят ли они перейти вновь на украинский язык, хотят ли они ненавидеть Россию.

«Мои предки по отцу – малороссы, – говорилось в письме в нашу газету нашего читателя Даниила Романенко («ДК», 23 декабря 1994 г.). – И я, в отличие от некоторых, горжусь этим именем. И другим прозвищем себя никогда не назову… Ну почему же в Германии нет этих истеричных криков, что мы не немцы, а баварцы, саксонцы, пруссаки и т. д.? И ведь у всех них есть свои диалекты, порой непонятные для других, но у них есть и общий немецкий язык, и общее государство, за которое немцы пойдут на любого врага».

А известный писатель Юрий Лощиц в статье «Филологические войны» в 1989 году неожиданно ярко и красочно ответил всем тем, кто обвинял его, украинца (кстати, не забывшего ни своего языка, ни своего происхождения) в том, что он стал «русскоязычным»:

«Я и сам, признаться… до шести лет не знал вообще русского языка, а родным моим был украинский; однако я очень даже рад собственной русификации, хотя и продолжаю любить «рiдну мову»… И все же не наивно ли представлять себе русификацию плодом злонамеренной деятельности известных вождей и сплоченного клана анонимных аппаратчиков? Способны ли заставить кого-нибудь полюбить русский язык политики, чья собственная русская речь скучна, тошна и трясется от грамматических ошибок? Нет, «ихний» пример – никому не указ.

Если уж с кого спрашивать по-настоящему за русификацию, то надо без обиняков спрашивать с главных и решительных ее противников – с Пушкина и Тургенева, с Гоголя и Достоевского, с Толстого и Чехова, с Есенина и Шолохова…»

Это, действительно, совершенно неожиданное для современной украинской публицистики признание, совсем по-иному представляет процесс перехода украинцев на русский язык – не по приказам из Москвы или Петербурга, а по велению собственной души, той самой, которая, по Гоголю, состоит из двух половинок – «хохлацкой» и «русской».

А что до «неестественности» или «антиисторичности» этого процесса и вселенского плача по поводу того, что «мова – то найвищий скарб нацiї», то ограничимся вместо теоретических рассуждений словами великого украинца Ивана Франко, который уже высказался по этому поводу столетие тому назад: «Нация существует не для языка, – а творит и неустанно пересоздает себе язык в соответствии со своими потребностями». Мова, – писал Франко, – хоч i який коштовний скарб не є все-таки найвищим скарбом… життя народу i його розвiй, придбання економiчнi, громадськi i духовнi є скарби далеко важнiшi, для которих мова є тiлькi одним iз способiв».

5. Расстрел на месте?

Есть и некоторые совершенно бесстрастные статистические доказательства того, что украинская нация расколота. Данные, основанные не на субъективных оценках и не на эмоциональных высказываниях интеллектуалов.

Еще в 1991 году Донецкое управление статистики провело исследование, которое четко обозначило среди жителей Донецкой области наличие общерусского менталитета, наличие самого факта «малороссийства». 32% опрошенных полагали, что они воспитаны на основе русской культуры, 14% – на основе украинской и 51% – на основе обеих культур. Заметим, что украинцами себя назвали 32%, русскими – 27,5%, а 36,5% обозначили себя и русскими, и украинцами одновременно.

Стремление к общерусскому единству наиболее четко проявилось 17 марта 1991 года, когда 85% жителей области высказалось за сохранение Союза (при 44% этнических русских), тогда как в трех областях Галичины в среднем этот показатель равнялся 18%.

Нравится это кому-то или нет, кажется ли это кому-то, мягко говоря, «неправильным», но «неправильные» украинцы существуют – и в большом количестве. Ни морально, ни духовно они никак не беднее украинцев a la Лукьяненко, украинцев «правильных» или «нацiонально свiдомих». Иначе бы в разряд «перевертнев» и «манкуртов» пришлось бы записать и Гоголя, и Драгоманова, и Потебню, и Кожедуба, и миллионы других украинцев, виноватых лишь в том, что не хотят быть, как «самостийники».

Этот грандиозный раскол, который не замолчать и не закрыть наспех косметическими приспособлениями, создает серьезнейшую проблему для нации.

Трудно придумать другую страну, в которой значительное большинство населения имеет совершенно иную точку зрения на свою дальнейшую судьбу, чем это силится представить «подавляющее меньшинство», явно противопоставляющее себя нации.

Трудно придумать другую страну, в которой выбор президента или вообще лидера определяется не способностями претендента вывести страну из кризиса, не его умственным или моральным потенциалом, а его позицией в отношении этого раскола, его «свiдомiстю», а то и вообще определяется совершенно несущественными с точки зрения большинства населения факторами, например, степенью владения украинским языком. Не потому ли у нас столь значительную роль в политике (сколь бездарными политиками они ни были) играют поэты? Уж в украинском-то они мастера.

А от этой серьезной проблемы, осознание которой жизненно важно для будущего Украины, власти усердно отмахиваются. Современный украинский истеблишмент в упор не видит и не признает этот раскол. Власти всячески игнорируют наличие общерусских тенденций в украинской общественно-политической мысли, либо пытаясь изобразить их как нечто малозначительное и несущественное, либо дискредитируя панрусизм как нечто чуждое украинскому менталитету. Например, наличие огромного числа (лишь в Донецкой области – около миллиона человек) русскоязычных украинцев абсолютно не учитывается Законом о языках. Официальная идеология и пропаганда, школьная и вузовская программы, учебники по истории и литературе строятся только на концепциях и образах одной из ветвей украинской культуры, а именно – самостийнической.

А чего стоит заявление некоего полковника В. Захарченко, занимавшего в тот момент пост военного советника украинского посольства в Москве, сделанное им в интервью местной донецкой газете:

- И я вообще не разделяю Украину на Западную и Восточную. А кто будет разделять, я вам обещаю, со стороны Союза офицеров Украины действия будут самые беспощадные.

(Корр.): – Расстрел на месте?

(Полк. Захарченко): – Может быть… Все эти разговоры об этнических отличиях, о каких-то там особенностях… это, извините, идиотизм высшего сорта.

И ведь это говорит офицер, государственный служащий, призванный быть политически нейтральным!

Нет, в принципе можно попробовать и расстреливать на месте, и напрочь отвергать, и не признавать, и ругаться, и швыряться оскорбительными ярлыками, и потрясать кулаками в адрес то ли «больных», то ли просто «неразумных» соотечественников, но с такими чиновниками и с такими подходами, как явил нам полковник Захарченко, Украина вряд ли состоится и как государство, и как нация.

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

Ни полякам, ни русским

200 лет украинской идее

На фоне многочисленных (добавим: порой сомнительных) юбилеев, отмечаемых на Украине, как-то потерялся один, а именно 200-летие самой украинской идеи. Причина забвения этой даты проста. Подобно тому, как у истоков самостийного украинского государства в нынешнем веке стояли немцы (См. «ДК» №49 за 1995 год), так и у истоков самой идеи находились не сами украинцы.

200 лет тому назад, в конце 1795 года в Париже свет увидел труд польского графа Яна Потоцкого (1761-1815) «Историко-географические фрагменты о Скифии, Сарматии и славянах» («Fragments historiques et geographiques sur la Scythie, la Sarmatie et le Slaves»). Сам Потоцкий – личность в истории весьма примечательная. Поляк, родился и умер на Подолии, под Винницей, образование получил в Швейцарии, свои труды писал по-французски, объездил полмира – Европу, Северную Африку, Турцию, доехал даже до Монголии. Написал всемирно известный авантюрный роман «Рукопись, найденная в Сарагосе», который вдохновил Пушкина на незаконченную поэму.

Именно там этот человек, несмотря на свою кажущуюся космополитичность, не забывший своих польских корней, первым в истории высказал мысль о том, что украинцы – совершенно особый народ, отличный от русского.

Это было продиктовано исторической ситуацией. Только что завершились разделы Польши, Речи Посполитой между Пруссией, Австрией и Россией. Императрица Екатерина всячески подчеркивала, что Россия не посягала на чужие земли, а всего лишь вернула исконные древнерусские территории. Тем самым воссоединились части единого народа.

Вот с этим-то и спорили поляки. Причем, первым мысль о том, что именно поляк Потоцкий стал пионером украинской идеи, высказал известный ученый-филолог, профессор Берлинского университета, автор весьма авторитетного и популярного «Этимологического словаря польского языка» Александр Брюкнер (1856-1939), кстати, сам уроженец Галичины ( конкретно Тернополя).

Знаток южнорусской истории А.Стороженко писал об этом: «Настали разделы Польши, и вот, когда польские ученые заговорили об особой украинской национальности. Им хотелось доказать, что русских нет в границах погибшей Польши, и что Екатерина II напрасно приказала вычеканить на медали в память разделов «отторженная возвратих».

Стороженко приводит в пример еще одного поляка, Фаддея Чацкого, большого радетеля за украинскую идею. Чацкий, основатель Кременецкого лицея, в книжке «O naswisku Ukrainy i poczatku kosakov» выводит Украину от неких укров, которые были будто бы «славянской ордой», пришедшей на Днепр из Заволжья в начале нашей эры.

Очень любопытно то, что поначалу, украинская (тогда еще малороссийская) общественность, даже та часть ее, которая ратовала за большую самостоятельность в отношениях с Москвой, тем не менее в штыки восприняла польские «открытия» в области украинского генезиса.

До сих пор неустановленный автор весьма популярной «Истории руссов», которого сейчас украинские националисты считают одним из предтеч самостийности, пишет: «С сожалением должен сказать, внесены некоторые нелепости и клеветы в самые летописи малороссийские, по несчастью, творцами оных природными русскими, следовавшими по неосторожности бесстыдным и злобным Польским и Литовским баснословцам. Так, например, в одной ученой историйке выводится на сцену из древней Руси или нынешней Малой России новая некая земля при Днепре, называемая тут Украиной, а в ней заводятся польскими королями украинские казаки, а до того будто бы сия земля была пуста и необитаема, и казаков в Руси не бывало. Но видно г. писатель такой робкой историйки не бывал нигде из своей школы и не видал в той стране, называемой им Украиной, русских городов, самых древних и по крайней мере гораздо старейших от его королей Польских».

Свой очерк, посвященный зарождению украинской идеи (опубликован в Одессе в 1919 году), историк А.Стороженко заканчивает так: «В первой четверти 19 века появилась особая «украинская» школа польских ученых и поэтов, давшая чрезвычайно талантливых представителей: К.Свидзинский, С.Гощинский, М.Гробовский, Э.Гуликовский, Б.Залесский и мн. другие продолжали развивать начала, заложенные гр. Я.Потоцким и Ф.Чацким, и подготовили тот идейный фундамент, на котором создалось здание современного нам украинства. Всеми своими корнями украинская идеология вросла в польскую почву».

Дальнейшие попытки поляков внедрить в сознание Малороссии свою концепцию были подробно изложены известным государственным деятелем начала века Василием Шульгиным (1878-1976) в его брошюре «Украинствующие и мы».

В яркой биографии В.Шульгина было столько событий, что обо всей его жизни можно снимать приключенческие фильмы. Член Временного Комитета Госдумы, 2 марта 1917 г. в Пскове вместе с Гучковым он предъявил Николаю II требование Госдумы об отречение от престола. Затем – участие в организации Добровольческой армии, эмиграция, нелегальные посещения СССР, арест в 1944 г. в Югославии, сталинские застенки, освобождение в 1956-ом.

Его борьбе с украинским национализмом у нас как-то не принято уделять внимания. В начале Второй мировой Шульгин бежал из оккупированной немцами Сербии. И, как полагают некоторые его биографы, одной из причин этого была именно публикация упомянутой брошюры, проливающей некоторый свет на зарождение самостийнической идеологии.

Шульгин, выходец из дворян Волынской губернии, откуда родом и Леся Украинка, всегда чувствовал свое отличие от «москалей», но сохранял преданность идее единства Малороссии и Великороссии. Многие же уроженцы Малой России переступали водораздельную черту. Осознание украинской самобытности, любовь к украинской культуре для них перерастали в ненависть к России. Этот водораздел часто проходил через южнорусские семьи. Брошюра Василия Шульгина, в частности, направлена против его племянника, министра иностранных дел Центральной Рады, Александра Шульгина, который полностью воспринял идею, впервые высказанную польскими «радетелями» за Украину.

К сожалению, русский эмигрант Николай Ульянов, автор весьма популярного сейчас краткого очерка «Откуда пошло самостийничество», не уделил описываемым событиям большого места в своей книге.

Шульгин в своей брошюре цитирует завещание очень известного в польской истории генерала Людвига Мерославского (1814-1878). Этот генерал постоянно стремился «устраивать судьбы» польского – и всех, окружающих Польшу, народов – участвовал в Польском восстании 1830-31 г.г. , руководил революционными силами в Сицилии, немецкой армией повстанцев в Баден-Пфальце, устанавливал контакты с бонапартистами. Правда, в основном, был бит: в 1848 г. – прусскими, а затем (в ходе возглавленного им Польского восстания 1863-64 г.г.) – царскими войсками.

Этот перманентный повстанец оставил заметный след и в истории Украины. В своем завещании он писал: «Бросим пожары и бомбы за Днепр и Дон, в самое сердце Руси. Возбудим споры и ненависть в русском народе. Русские сами будут рвать себя собственными когтями, а мы будем расти и крепнуть».

Аналогично мыслил и другой поляк, Валериан Калинка (1826-1886) – польский историк и государственный деятель. В конце 60-х г.г. прошлого века он вступил в польский монашеский орден «восставших из мертвых» (zmartwychwstancow), призванный укреплять католичество на украинских землях, и переехал в Галичину.

Он писал: «Между Польшей и Россией сидит народ, который есть ни польский, ни российский. Но в нем все находятся материально под господством поляков, а нравственно под влиянием России, которая говорит тем же языком, исповедует ту же веру… провозглашает освобождение от ляхов и единение в славянском братстве. Как же защищать себя? Где отпор против этого потопа? Где?! Быть может, в отдельности этого русского (малорусского) народа. Поляком он не будет, но неужели он должен быть Москалем?!

Поляк имеет другую душу… Но между душой Русина и Москаля такой основной разницы, такой непроходимой границы нет. Была бы она, если бы каждый из них исповедывал иную веру, и поэтому уния была столь мудрым политическим делом.

Если бы Русь… по сознанию и духу была католической, в таком случае коренная Россия вернулась бы в свои природные границы и в них осталась, а над Доном, Днепром и Черным морем было бы нечто иное.

Каково же было бы это «нечто»? Одному Богу ведомо будущее, но из естественного сознания племенной отдельности могло бы со временем возникнуть пристрастие к иной цивилизации и в конце концов к полной отдельности души. Раз этот пробуждающийся народ проснулся не с польскими чувствами и не с польским самосознанием, пускай останется при своих. Но эти последние пусть будут связаны с Западом душой, с Востоком только формой.

С тем фактом (т.е. с пробуждением Руси с не-польским сознанием) мы справиться сегодня уже не в состоянии, зато мы должны позаботиться о таком направлении и повороте в будущем потому, что только таким путем можем еще удержать Ягайлонские приобретения и заслуги, только этим способом можем остаться верными призванию Польши, сохранить те границы цивилизации, которые оно предначертало. Пускай Русь останется собой и пусть с иным обрядом, будет католической – тогда она и Россией никогда не будет и вернется к единению с Польшей… Все-таки лучше самостоятельная Русь, чем Русь Российская. Если Гриць не может быть моим, говорит известная думка, пусть, по крайней мере, не будет он ни мой, ни твой.»

Характерно, что Калинка не употребляет (и, видимо, не знает) слова «украинский». Нынешнюю Украину он именует Русью, а ее народ – русинами. В принципе, ему все равно, как «это» назвать, лишь бы оно не было северорусским, не было бы московским.

И сейчас, как ни странно, главную скрипку в мировой политике, когда речь идет о том, чтобы не допустить воссоединение России и Украины, играют поляки, в частности, польская диаспора в США и вполне конкретные лица. Они верны заветам Потоцкого, Мерославского и Калинки.

Апрель 1996

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

Конотопская трагедия. 1659 год

Небольшой городок Конотоп, райцентр Сумской области, в общем-то не избалован вниманием широкой публики. Мы знаем про Конотопскую ведьму да, может быть, кто-то слышал шутливую песню Вячеслава Малежика о Конотопе. Но этим летом (1995) жители городка имели счастье лицезреть в Конотопе помпезное празднество под хоругвями и иконами, с молебнами и выспренними речами в присутствии множества знатных политических особ из Киева и Львова.

Что же отмечала эта публика в Конотопе? Оказывается, очередную – даже не юбилейную – годовщину Конотопской битвы 1659 г. Помпезность можно объяснить лишь тем. что торжества по случаю этой битвы на Украине привлекли внимание политиков впервые. Опять же, политическая ситуация очень подходящая.

Официальная версия трактовки этого события, опубликованная в “Голосе Украины” в виде большой – на полосу – статье днепропетровского историка Юрия Мыцыка, утверждает, что Конотопская битва стоит в ряду событий, “постоянно окруженных атмосферой благодарной памяти потомков”. Парламентский официоз гордо определяет этот факт как “самое большое в Европе военное поражение”. И здесь же указывает причину такого пиетета: “В ходе этой битвы украинская армия наголову разбила оккупационные русские войска”.

Почти все украинские историки-националисты непременно посвящают самые лучшие слова и превосходные степени Конотопскому сражению. “Неслыханной катастрофой” московских войск называет это Мыхайло Грушевский. “30 тысяч московских трупов устлали конотопские поля”, – в один голос и на удивление одинаковыми словами не без удовольствия описывают битву Мыкола Аркас и Дмытро Дорошенко. “Под Конотопом царское войско потерпело одно из самых страшных в своей истории поражений”, – пишет Орест Субтельный.

Один из идеологов современного украинского национализма Роман Коваль в статье с выразительным названием “Воспеваем украинское насилие!” (газета “Незборыма нация”) задается вопросом: “Почему значительная часть людей, прежде всего молодежи, восторгается фильмами, в которых пропагандируется насилие? Почему они хотят быть похожими на тех, кто убивает? Ответ прост: мир уважает сильных, тех, кто сверху, тех, кто может убить. Плохо не то, что молодежь восхищается фильмами про насилие; плохо, что она не смотрит фильмов, воспевающих украинское насилие. Поскольку таких фильмов нет. А насилие было. В истории украинского народа есть прекрасные эпизоды побед над врагами. Неужели нельзя снять фильм про победу Выговского над русскими под Конотопом?..”.

Пока фильм о Конотопе еще собираются снимать, но учебники по истории Украины для детей, изданные националистами массовыми тиражами, уже только в определенном ключе подают Конотопские события и публикуют “безобидные” рисунки, изображающие гетмана-изменника Выговского, попирающего русский флаг и русское оружие.

А в состоянии ли современные учителя истории, желающие оставаться объективными, противопоставить такой трактовке иную, противоположную точку зрения? И вот тут оказывается, что ни прежние советские школьные учебники, ни даже солидная восьмитомная “История Украинской ССР” ни единым словом не вспоминают о “славной” и “великой” битве под Конотопом.

В принципе, упрекнуть авторов учебников за это следует: сокрытие исторической правды вряд ли можно оправдывать. Хотя справедливости ради заметим, что даже такой видный дореволюционный историк Украины как Анна Ефименко тоже не пишет об этой битве. Так что же на самом деле произошло под Конотопом?

Изменник Выговский

Для того, чтобы понять это, следует вернуться в 1657 год. Когда умирал Богдан Хмельницкий, он объявил в качестве преемника своего младшего сына Юрия, мало пригодного к государственным делам, да к тому же и несовершеннолетнего. Поэтому еще в августе 1657 года на старшинской раде в Чигирине (“при закрытых воротах”, как отметил один современник) гетманом был избран генеральный писарь Иван Выговский. Сразу же его избрание вызвало большие сомнения у казаков, и на всякий случай осуществили повторное избрание – в более открытом варианте – на расширенной раде в Корсуни в октябре.

У простых украинцев Выговский никогда не вызывал симпатий. Будучи сыном шляхтича с Волыни, он всегда ненавидел рядовых казаков. Какое-то время он служил писарем при польском комиссаре на Украине, воевал против казаков, под Желтыми Водами попал в плен к татарам, но был выкуплен Хмельницким, как гласит современная летопись, в обмен на не самую лучшую лошадку. Родственными связями он был тесно связан с поляками. “Все влекло его к Польше и отталкивало от Москвы”, замечает А. Ефименко. Кроме того, он всегда отличался вероломством и коварством. Даже Грушевский был вынужден написать о Выговском: “более ловкий, чем талантливый”. Хотя такую точку зрения разделяют не все украинские историки. Обо многих вещах историки спорят до сих пор. Например, был ли Выговский избран гетманом постоянным или временным, как тогда писали, “гетман на тот час”?

Другой, более серьезный вопрос, по которому среди историков нет согласия, – почему против Выговского восстала значительная часть Левобережной Украины? Причины выдвигаются разные. Якобы руководители восставших сами хотели стать гетманами. Якобы казаки были недовольны нарушениями правил выборов гетмана (справедливость этого пункта обвинений вынужден признать даже Грушевский). Более серьезные исследователи видят причину недовольства Выговским в проводимой им социальной политике (очень много места этому уделяет украинский историк Иван Крыпьякевыч). Но, видимо, главной причиной народных волнений были слухи о том, что поляк Выговский собирается вновь вернуть Украину под власть Речи Посполитой. По данным историка XVIII века Александра Ригельмана, Выговский еще в 1657 году изложил свой план отторжения Малороссии от России в беседе с польским послом Казимиром Беневским, прибывшим на похороны Хмельницкого. Казаки тогда выгнали ненавистного поляка из Чигирина и чуть его не убили.

Восстание Мартына Пушкаря

Украинские историки-националисты, не желая признавать того, что их народ искренне стремился остаться в составе России, и в то же время вынужденные искать оправдание вероломству и измене Выговского, упорно муссируют вопрос о том, что, якобы вся причина народных волнений – в кознях Москвы. Недавняя официозная версия на страницах “Голоса Украины” подает это в таком виде: то ли по причине врожденной москальской зловредности, то ли от нечего делать Москва стала подбивать украинский народ на восстание.

Между тем, Москва довольно долгое время не реагировала на шедшие с Украины сообщения об измене Выговского. Царь прислал руководителям восстания – полтавскому полковнику Мартыну Пушкарю и кошевому атаману запорожских казаков Якову Барабашу грамоту, чтобы они “бунтов не вчинали и были у гетмана в послушании”. В феврале 1658 г. в Переяслав прибыл русский посол Богдан Хитрово. Он присутствовал на новой раде, где Выговский присягнул на верность Москве. Все же доказательства подстрекательской роли Москвы у украинских историков сводятся лишь к одному факту: на обратном пути Хитрово встретился с Пушкарем и подарил ему собольи меха.

Для того, чтобы совладать с восстанием Выговский возобновил мирные отношения с Крымом и призвал на Украину огромную ханскую армию. Но только этого было мало. Украинские историки весьма смутно говорят о том факте, что Нежинский и Стародубский полки отказались выполнить приказ гетмана и участвовать в гражданской войне на Левобережье. Лишь некоторые правобережные полки и личное наемное войско Выговского приняли участие в подавлении восстания. Понимая, что ему почти не на кого опереться в Украине, Выговский потратил один миллион рублей, позаимствованный им из наследства Богдана Хмельницкого, на наем немцев, поляков, волохов и др.

Центр восстания – Полтава – была сожжена, полтавский полковник Мартын Пушкарь погиб в бою. Запорожский кошевой Барабаш взят в плен и казнен. Сторонник Выговского Григорий Гуляницкий разграбил Лубны, Гадяч и Глухов, города, поддержавшие Пушкаря. многие городки под Полтавой, включая Миргород, Выговский “даде на разграбленное пленение” татарам в уплату за “работу”. 15 тысяч украинцев полегло в боях. Вместе с уведенными в Крым, первый год правления Выговского обошелся Украине в 50 тысяч жертв.

Восстание Пушкаря было подавлено с потрясающей жестокостью и вероломством. Так, осадив город Зеньков, где оборонялся отряд казаков во главе с Иваном Силкой, Выговский пообещал, что никого не тронет, если горожане сдадутся. Казаки послушались. И были перебиты. Воевода Василий Шереметев оставил нам характеристику Выговского, которая могла бы быть применима ко многим последующим украинским политикам. Шереметев писал о гетмане изменнике, что он “языком говорит, как бы походило на дело, а в сердце правды нет”.

Русские войска под началом воеводы Григория Ромодановского, посланные на Украину для наведения порядка, после поражения восставших, по просьбе Выговского, вернулись в Россию и расположились на границе. Лишь отряд под командованием Василия Шереметева проследовал в Киев и расположился там, как это было предусмотрено Переяславскими соглашениями. С тех пор все историки-националисты не преминут лягнуть Россию: одни за то, что под видом помощи Выговскому она, дескать, хотела оккупировать Украину; другие – за то, что так и не помогла Выговскому справиться с мятежниками, попросту говоря, не приняла участие в организованной им бойне. Большинство же историков умудряются объединить оба обвинения, поскольку, мол, хорошо ведь известно: Москва виновата во всех абсолютно бедах. Впрочем так же ведут себя сейчас и польские политики и историки, у которых всегда учились украинские самостийники: они обвиняют Москву а) в том, что она пришла и оккупировала Польшу в 1945-м; и б) в том, что она не сделала это раньше, тем самым обрекая на поражение Варшавское восстание.

Гадячский договор. Открытая война с Россией.

Все это требуется для того, чтобы оправдать открытую измену Выговского, подписанный им Гадячский мирный договор с поляками, согласно которому Малороссия вновь возвращалась под власть Польши (6 (16) сентября 1658 г.) и начало боевых действий против России. Летописец Самойло Величко записал о том, что Выговский “откинулся до поляков, наведши на Украину Малороссийскую великое злоключение, многий мятеж, кровопролитие и крайное разорение”.

Еще до подписания Гадячского договора брат Выговского Данило пытался выбить из Киева русский гарнизон Шереметева, но потерпел сокрушительное поражение. Сам Выговский поспешил на помощь, но был взят Шереметевым в плен. Гетман второй раз присягнул на верность России, обязуясь не воевать больше с царскими войсками, распустить свою армию и отправить татар в Крым. С сообщением о своей повинной Выговский отправил в Москву белоцерковского полковника Ивана Кравченко. Шереметев отпустил Выговского с миром. Об этом эпизоде у украинских историков нельзя найти ни строчки. Заметим, что через два года после очередного предательства очередного гетмана – Юрия Хмельницкого, армия Василия Шереметева под Чудновым будет вынуждена капитулировать перед превосходящими силами поляков. Поляки выдадут Шереметева татарам, и ему придется провести в татарском плену долгих 21 год.

Вернемся к событиям 1658 г. Вскоре после киевского конфуза Выговский предпринял наступление на русские войска Ромодановского, стоявшие на границе, но был отброшен. Отступая, Выговский разорял города и села. Он даже умудрился вторгнуться на Российскую территорию и пытался осадить городок Каменный. Впоследствии он оправдывался тем, что думал найти в этом городке свою гетманскую булаву, которую еще во время боев под Полтавой отбил у него Мартын Пушкарь.

Лишь после всего этого в Москве, наконец, поверили в предательство Выговского. Он был объявлен изменником, и в ноябре 1658 г. под Варвой казаки, сохранившие верность России, избрали наказным (временным) гетманом Ивана Беспалого вместо Выговского. Впрочем, в Москве никогда толком не отдавали себе отчет в том, что же происходит на Украине.

Украинская история этого периода и без того чрезвычайно сложна для восприятия, но она к тому же постоянно запутывается недобросовестными историками, пытающимися выгородить гетмана-изменника. Так, например, автор “Истории русов”, этого талмуда украинских националистов, откуда они черпают большинство свидетельств (ничем более неподкрепленных) о “зверствах москалей” на Украине, откровенно смешивает события 1658 и 1659 годов. А претендующий на высшую объективность и беспристрастность канадский ученый Орест Субтельный, чья история Украины стала весьма популярной, допускает вовсе непростительное искажение. Он пишет о том, что еще во время переговоров в Гадяче, “150-тысячная армия Трубецкого оккупировала Украину”.

Но выдающийся русский политический и военный деятель Алексей Никитич Трубецкой, который участвовал в 1654 г. в переговорах с Хмельницким об условиях вхождения Украины в состав России, а в 1656 г. отбил у шведов хорошо укрепленную крепость Юрьев (Тарту), все лето 1658 г., когда велись переговоры в Гадяче между Выговским и поляками, находился в Москве. В июле он вел переговоры с грузинским посольством. Известно, что в августе он пытался примирить поссорившихся тогда царя Алексия Михайловича и патриарха Никона.

Ошибка в полгода у Субтельного, скорее всего. вызвана чисто идеологическими соображениями. Понятно, что лучшего оправдания Выговского не найти: честный и порядочный Выговский пошел на союз с поляками лишь тогда, когда коварные москали уже оккупировали Украину. На самом же деле Трубецкой получил приказ с большим войском выступить на Украину лишь в январе 1659 г. За две недели внушительная армия прошла пятьсот верст. Уже в начале февраля Трубецкой был у Путивля, крупнейшей пограничной крепости. Здесь к нему присоединились полки Ромодановского и казаки Ивана Беспалого.

Некоторые военные историки обвиняют Трубецкого в том, что он непозволительно долго стоял на украинской границе (больше месяца), а также в том, что осаду Конотопа он осуществлял, мягко говоря, “ни шатко ни валко”. Но критики забывают, что если в Юрьеве Трубецкой воевал против шведов, то здесь, в Малороссии, ему противостояли единокровные братья. Сохранился наказ Трубецкому, в котором значилось в качестве первой задачи “уговаривать черкас (так тогда называли украинцев), чтобы они в винах своих ему государю добили челом, а государь их пожалует по-прежнему”. Известно, что и другие воеводы действовали на Украине, как гласит царская грамота Полтавскому полку, “не хотя разлития крови Православных Христиан”.

Выговский пытался встретить ударом армию Трубецкого, но, видимо, испугавшись, ушел вглубь Украины, ожидая подкреплений от крымского хана и польского короля. Его соратник Гуляницкий закрепился в крепости Конотоп.

Лишь 19 апреля 1659 года началась продолжительная и очень неторопливая осада Конотопа войсками Трубецкого.

Август 1995 г.

Неудачная осада

К началу лета 1659 г. ситуация на Украине напоминала бочку с порохом, к которой уже был поднесен фитиль. Взрыв был неминуем.

Большая армия под началом царского воеводы Алексея Трубецкого увязла под Конотопом, который защищал нежинский полковник Иван Гуляницкий, верный подручный гетмана-изменника Выговского. В стане Трубецкого находилось значительное количество казаков, сохранивших верность Москве. Их возглавлял наказной гетман Иван Беспалый. В Киеве. в соответствии с условиями Переяславской рады, стоял русский гарнизон Василия Шереметева. Выговский несколько месяцев не решался вступить в бой с русскими войсками и ожидал подхода огромной армии крымского хана и польского короля.

В Варшаве в это время бурно проходил сейм, на котором лихорадочно пытались добиться ратификации Гадячского договора, подписанного в сентябре минувшего года. Согласно договору, Украина вновь возвращалась под власть Речи Посполитой. Историк Н. Костомаров утверждает, что Станислав Беневский, польский дипломат, инициатор подписания Гадячского трактата, сумел уговорить сенаторов в Варшаве пойти на ратификацию договора. Но лишь после того, как заверил их в скором возможном нарушении условий трактата, как только Польша окрепнет после целой серии поражений.

В конце июня ситуация заметно изменилась. На Крупич-поле встретились войска Выговского и крымского хана Мухаммед-Гирея. Хан, видимо, имея определенные представления относительно того, с кем имеет дело, потребовал, чтобы сам гетман и его старшина присягнули на верность татарам и поклялись, что будут сражаться с русскими. Многие из участников действа на Крупич-поле за пять лет до этого в Переяславе поклялись в прямо противоположном – присягнули на верность Московскому государю. Впрочем, присягать по два, три, а то и больше раз впоследствии станет здесь правилом.

 

Бой под Сосновкой

Утром 29 июня 1659 г. отряды Выговского напали на русский лагерь возле Сосновской переправы под Конотопом. После короткого боя казаки начали беспорядочно отступать к реке. Вслед им бросилась дворянская конница под командованием князя Семена Пожарского, родственника освободителя России в начале XVII века. Эта часть русского войска никогда не отличалась особой дисциплиной. Кроме того, судя по всему, русское командование было введено в заблуждение кем-то из пленных казаков относительно численности войск, подошедших к реке. Так или иначе, но по дворянскому войску в тыл ударила вся мощь крымско-татарского войска. Увязшие в речном песке кони не смогли развернуться.

Кровопролитие было ужасным. Разные источники называют разные цифры потерь: от десяти до тридцати (и даже пятидесяти) тысяч русских воинов полегло в этом бою.

Однако с налета уничтожить всю армию Трубецкого не удалось. Из укрепленного русского лагеря картечью ударили пушки, пешие солдатские полки открыли огонь из пищалей. Татарская атака захлебнулась.

Князь Пожарский, мужественно прикрывавший отступление своего отряда, был ранен и попал в плен. Представ перед торжествующим Выговским и Мухаммед-Гиреем, Пожарский бросил в лицо первому обвинение в измене, а второму – в вероломстве. Когда хан стал бахвалиться победой, князь плюнул ему в лицо. Взбешенный хан приказал отрубить русскому военачальнику голову. Малодушный и недалекий Мухаммед-Гирей имел все основания для того, чтобы лично ненавидеть русских: за полтора десятка лет до Конотопа он уже однажды лишился крымского трона за то, что не смог противостоять усилению военного присутствия России на Северном Кавказе.

Собственно, годовщину – даже не юбилейную – этого самого боя и отмечала впервые украинская националистическая общественность в Конотопе летом 1995 года. “Гетман украинского казачества” генерал-майор Мулява, лидер УРП Мыхайло Горынь, небезызвестный поэт Павлычко в своих выступлениях подчеркивали, что Конотопская битва “как образец военного искусства имеет большое значение для пробуждения национального сознания украинцев”. В селе Шаповаловке, где, как сообщает “Голос Украины”, “был нанесен сокрушительный удар захватчикам”, отслужил панихиду псевдопатриарх Владимир, скончавшийся через несколько дней после этого. А неподалеку был заложен камень под фундамент церкви Покрова Пресвятой Богородицы, которая возводится “в честь славной победы казачьих войск”.

Правда, кроме этого самого кровопролития на Сосновке отмечать больше было нечего.

Талант Военачальника

Русский лагерь под Конотопом был фактически окружен татарской ордой и казаками Выговского. Трубецкой отдал приказ готовиться к прорыву через кольцо окружения. Военные историки полагают, что как раз в организации отхода и проявилось еще раз воинское искусство Алексея Трубецкого. До русской границы предстояло двигаться по открытой равнине, очень удобной для татарских налетов. Русская армия отступала “таборами”, в кольце обозных телег, которые, сомкнувшись, образовывали своего рода передвижные крепости. Из них солдаты ружейным и пушечным огнем отражали наскоки татар. Время от времени телеги размыкались, и дворянская конница выезжала из укреплений для рукопашной схватки с неприятелем.

Три долгих летних дня русское войско отступало к Путивлю. На реке Сейм были наведены мосты. Составленные полукругом телеги образовали предмостное укрепление, под прикрытием которого в полном порядке на правый (русский) берег отошли солдатские и рейтарские полки, дворянская конница, были переправлены все пушки и обозы. Армия была сохранена.

Выговский так и не решился штурмовать Путивль. Ему действительно не давали покоя лавры Сагайдачного и Михаила Дорошенко, он также как и они мечтал о походе на Москву. Но Россия в середине XVII века была уже не той, что в начале столетия, во время Великой Смуты. Выговский, как пишет Самовидец, “орду с козаками выслал в землю Московскую задля здобычи и ижбы пустошили”, а сам отошел к Гадячу, где укрепился верный Москве гарнизон во главе с казацким полковником Ефремовым. Отсюда, из-под Гадяча, Выговский послал польскому королю трофеи, взятые им под Конотопом: большое знамя, барабаны и пушки, чем еще раз подтвердил, кому он служит на самом деле.

Историки расходятся в оценке численности русский войск. Понятно, чем их больше, тем весомее кажутся успехи Выговского. Дмытро Дорошенко (1933) называет цифру “больше ста тысяч”, Орест Субтельный (1988) – упоминает 150 тысяч, а автор официальной версии в “Голосе Украины” (1995) Юрий Мыцык настаивает на 200 тысячах, а то и 360. Он же доводит число убитых русских до 50 тысяч, хотя по русским источникам их было 10 тысяч, по украинским, еще в начале века – 30. С этого времени вроде бы новых документов не нашли, но уж очень хочется хотя бы посмертно еще раз насолить “москалям”. Интересно, что будут писать в следующем столетии?

Практически все украинские историки в связи с общей оценкой Конотопских событий цитируют – прямо или косвенно – Сергея Соловьева, который придавал большое значение проигранному Сосновскому бою. Он писал о том, что Алексей Михайлович собирался бежать за Волгу, что Москва спешно укреплялась, что никогда больше царь не был в состоянии собрать такое сильное войско.

Однако бесстрастный язык документов дворцовых разрядов свидетельствует: Московское государство было весьма далеко от разгрома. Как только стало известно о Конотопских событиях, в Калугу был отправлен гонец с приказом князю Юрию Долгорукому и князю Григорию Козловскому “собрався с ратными людьми, идти на помочь к боярину и воеводе князь Алексею Никитичу Трубецкому с товарищи на крымского хана и на изменники Ивашка Выговского”.

Но подмоги Трубецкому не потребовалось.

Крах изменника

Крымская орда вместо того, чтобы идти в рискованный поход в Россию, начала грабить малороссийские города и села. Росло недовольство расположившимися в Чернигове, Нежине, Прилуках польских гарнизонах, посланных королем в помощь Выговскому. Сам Выговский после трех недель “стояния” у Гадяча так и не сумел выбить оттуда мужественно сражавшийся гарнизон, был вынужден с позором отступить.

События 1659 г. не обошли стороной и наш край. В начале года донские казаки организовали на реке Самаре, как известно, начинающейся в Донбассе, засаду и перерезали дорогу трехтысячному отряду татар во главе с Каябеем, спешившим на соединение с Выговским.

Донские казаки вообще оказали большое влияние на события на Украине. Кстати, если до Конотопа Московские власти старались не признавать открыто своих связей с вольным Доном и даже постоянно сдерживали донцов в их стремлении воевать с турками и татарами, то сейчас в своей грамоте на Дон от 28 июля 1659 г. царь просил казаков “чинить над Крымом промысел сколько вам милосердный Бог помочи подаст”.

На Дону всегда лучше, чем в Москве, ориентировались в событиях на Украине. Еще до получения этой грамоты около двух тысяч казаков на 30 стругах вышли в море и опустошили крымское побережье от Керчи до Балаклавы. Чуть позже они появились даже под Константинополем. Союзник Выговского крымский хан, естественно, заспешил домой. Руководил походом казаков совсем еще молодой атаман войска Донского Корнила Яковлев, впоследствии вошедший в историю как человек, арестовавший Степана Разина.

Кошевой атаман запорожцев знаменитый Иван Сирко (запорожцы традиционно не поддерживали Выговского, к тому же они хорошо помнили прошлогоднюю расправу гетмана над их атаманом Яковом Барабашем, сохранившим верность Москве), также напал вслед за донскими казаками на союзный Выговскому Крым. Якобы украинский патриот Грушевский с неодобрением именует этот поход украинских казаков “диверсией”.

Малороссийский народ был вынужден браться за оружие. Непрерывные стычки и столкновения превратили этот некогда цветущий край в пустыню. Сам Выговский писал польскому королю, что левобережные города “зарастают крапивой и окончательно уничтожены”. Современник-поляк описывал все происходящее как “страшное вавилонское столпотворение”: “Одно местечко воюет против другого, сын против отца, отец против сына”. Напомним, что кроме небольшого отряда Шереметева, блокированного в Киеве, других русских войск в тот момент на Украине не было. Трубецкой стоял на границе, под Путивлем.

На Левобережье началось открытое восстание против Выговского. По призыву переяславского полковника Тимофея Цецюры, народ расправился с поляками, расположившимися в левобережных городах. За один час было перебито пять полков. Их командир, соратник Выговского, Юрий Немирич, автор текста Гадячского договора, пытался бежать, но под Нежином был забит до смерти восставшим народом. На сторону восставших перешли авторитетнейшие казаки – соратники и родственники Богдана Хмельницкого Василий Золоторенко и Яков Сомко.

Из Нежина Цецюра отправил гонцов к Трубецкому в Путивль с призывом идти на помощь восставшим. Уже через короткое время армия Трубецкого торжественно вступала в Нежин.

В этом месте канадский историк Субтельный, ставший весьма популярным в последнее время, допускает еще одну ошибку, говоря, что Трубецкой прибыл на Украину с “новым войском”. Нет, это была все та же русская армия, якобы, уничтоженная под Конотопом два месяца тому назад.

В Запорожье Сирко с казаками провозгласили новым гетманом сына Богдана Хмельницкого Юрия. В сентябре под местечком Германовкой близ Белой Церкви друг против друга стали два войска – Выговского и Хмельницкого. Казаки решительно заявили, что не будут сражаться против Москвы. Выговский предпринял свою последнюю попытку спасти положение: его делегаты на Варшавском сейме, который ратифицировал Гадячский договор, Прокоп Верещака и Иван Сулима начали было зачитывать статьи договора с Польшей, но возмущенные казаки порубили их на куски. Сам гетман-изменник, как он сам позже признался, бежал “в одной сермяге” в Польшу, бросив в Чигирине собственную семью.

17 октября 1659 г. состоялась новая Переяславская рада, о которой редко пишут в популярных изданиях. Князь Алексей Трубецкой привел к присяге на верность русскому царю нового малороссийского гетмана Юрия Хмельницкого. Низложенный Выговский по требованию казаков выслал новому гетману булаву, знамя, печать и прочие признаки гетманской власти.

Народ верен союзу с Москвой

Очевидно что публике, собравшейся в Конотопе этим летом, кроме гибели тысяч русских воинов, праздновать было нечего. Антирусские силы на Украине после трагедии ничего для себя не выиграли. Россию ослабить не удалось, похоронить решения Переяславской Рады 1654 года – тоже. Конотопскую битву вряд ли можно даже рассматривать как победу украинского оружия. Основную часть сил, выступивших против армии Трубецкого, составляли татары. А основную часть собственной войск Выговского составляли польские, немецкие и др. наемники. С другой стороны, украинский историк Дмытро Яворницкий, не чуждый самостийнических идей, тем не менее в своей “Истории запорожских казаков” армию Трубецкого называет объединенной русско-украинской, указывая на тот факт, что против Выговского сражались верные Москве казаки во главе с наказным гетманом Иваном Беспалым. Какое же кощунство – якобы украинские патриоты отмечают годовщину этой трагедии как великий праздник.

Эти псевдопатриоты тщательно замалчивают то, что украинский народ был категорически против Выговского. Когда 24 августа (любопытная дата) 1658 г. русский гарнизон Василия Шереметева под Киевом рассеял войска Выговского, пытавшиеся выбить русских из города, взятые в плен казаки признавались Шереметеву, что они “под Киев пришли по большой неволе; старшины де их высылали, бив, а иных и рубили”. Без наемников Выговский не правил бы ни единого дня. Польский посол Беневский писал о гетмане, что он, “заручившись допомогою татарского войска… задумал одними тиранскими способами заставить казаков покоряться, иначе бы не мог удержаться”. Даже вовсю выгораживавший Выговского историк Дмытро Дорошенко вынужден жаловаться, что крымский хан оставил Выговскому каких-то 2-3 тысячи татар, бросив его один на один с восставшим народом.

Помимо этого поступка хана защитники Выговского выдвигают какие угодно причины, объясняющие причины неудач гетмана вплоть до признания того, что гетману просто шибко не повезло с народом. Мыкола Аркас возмущенно пишет о том, что “той народ i на крихту не мав полiтичного досвiду, щоб зрозумiти сучаснi обставини”. Практически никто из историков не желает признавать абсолютно неоспоримого факта: украинский народ просто не хотел изменять Москве, народ был верен решениям Переяславской рады.

Когда Выговский угрожал восставшему против него Мартыну Пушкарю неблагословением киевского митрополита, Пушкарь ответил: “Неблагословение ваше пастырское должно пасть на главы изменников, приемлющих неверных царей, а мы признаем своим властелином одного только царя православного”. Беневский сообщал о настроениях запорожских казаков: “Запорожцы… хотят служить царю; послов, которых Выговский послал к хану, перехватили и утопили, а своих послов с письмами Выговского хану послали в Москву, предостерегаючи Москву царя, что Выговский изменяет царю”.

Факт глубокого традиционного раскола украинского общества на меньшую – антимосковскую – и большую – промосковскую – партии всегда упорно замалчивается украинскими историками, политиками, политологами. Между тем, он уже явственно проглядывался в эпоху Выговского. Поляк Андрей Потоцкий доносил польскому королю: “Не соизвольте королевская милость ожидать для себя ничего доброго от здешнего края. Все жители западной стороны Днепра скоро будут московскими, ибо перетянет их восточная сторона”.

Сам Выговский прекрасно сознавал, что противостоит ему не просто Москва, не просто смутьяны, но значительная часть украинского народа. В феврале 1659 г на старшинской раде Правобережья в Чигирине Выговский “запевне видел разделившуюся на два” Украину, “едну при своей стороне, а другую при Безпалого зостаюючую”. И предложил, как пишет летописец Самойло Величко, “оружием военным непослушную себе сегобочную Украину привести до соединения и единомыслия”.

С тех пор желающих военным путем ввести единомыслие на Украине не перевелись… Они усиленно стремятся пересмотреть решения Переяславской рады. В этом плане события 1658-1659 гг. на Украине, завершившиеся второй Переяславской радой, пожалуй, еще более важны, чем первая рада, ибо определяют предпочтения украинского народа. Эти события четко показывают, что союз с Россией не прихоть Хмельницкого, не временная уловка, а однозначный и на века выбор Украины.

Показательна дальнейшая судьба участников Конотопских событий. Выговский через пять лет после этого будет обвинен своими хозяевами поляками в измене и будет расстрелян. Полковник Гуляницкий, защищавший Конотоп от войск Трубецкого, также будет арестован поляками и заключен в Мариенбургскую крепость. его дальнейшая судьба неизвестна.

Армию Алексея Трубецкого 7 декабря 1659 г. торжественно встретят в Москве. 23 февраля следующего года в Золотой палате Кремля Трубецкой примет высшее знаки царской милости. Конотопская неудача будет забыта. В бурной биографии выдающегося военного и политического деятеля России будет еще одна – пожалуй, самая важная страница – в 1672 г. Алексей Никитич Трубецкой станет крестным отцом будущего императора российского Петра Великого.

Август 1995 г.

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

Петр Румянцев, полководец и чиновник

15 января 2000 г. исполнилось 275 лет со дня рождения Петра Румянцева. В истории русской армии 18 века всегда выделяют трех гениев – Петра Великого, Румянцева и Суворова. О Румянцеве из этой тройки публика помнит, пожалуй, меньше всего. А ведь он был не только военным…

Мот и повеса

Петр Румянцев родился в старинной дворянской семье. Его отец, генерал-аншеф Александр Иванович Румянцев был сподвижником Петра I, участником всех важнейших сражений Северной войны и Персидского похода, брал штурмом удаленный финский Каянсберг и каспийский Баку, впоследствии служил казанским губернатором и сенатором. А. И. Румянцев был одним из любимцев Петра I. Он часто выполнял самые важные его поручения, например, вместе с П. А. Толстым сделал все, чтобы вернуть бежавшего за границу царевича Алексея. На переговорах с шведами в Ништадте Румянцев-старший был фактически личным представителем императора.

Мать П. Румянцева Мария Андреевна была внучкой А. С. Матвеева, в семье которого воспитывалась мать Петра I, царица Наталья Кирилловна. Молва того времени вообще считала Петра Румянцева сыном императора. Во всяком случае, имя свое он получил в честь Петра Великого. Крестной матерью младенца была Екатерина I, вторая жена Петра I, сама будущая императрица.

Петр Александрович уже в шесть лет был зачислен в полк. Дома его обучали грамоте и иностранным языкам, а в 1739 причислили к российскому посольству в Берлине, видимо, полагая, что пребывание за границей будет способствовать его образованию. Тут вырвавшийся из-под строгого отцовского надзора юноша вполне проявил свой характер безудержного мота и повесы и был отозван в Петербург для продолжения учебы в Шляхетском корпусе. Но, видимо, и в столице он так компрометировал отца своим поведением, что тот отослал его в далекий полк в Финляндию.

С началом русско-шведской войны 1741-43 Румянцев принял участие в боевых действиях в чине капитана. Последовавший затем Абоский мир был подписан его отцом, который послал сына к императрице с текстом договора. На радостях Елизавета Петровна произвела восемнадцатилетнего капитана сразу в полковники. Важный чин не умерил, однако, его энергии, и слух о скандальных похождениях Петра Александровича дошел до ушей императрицы; та велела отцу наказать сына, что послушный генерал и исполнил, собственноручно выпоров восемнадцатилетнего полковника розгами.

Но Петруша не успокаивался. Елизавета пеняла его отцу: “Я более власти имею, нежели Вы, его унять”. Неизвестно, что имела в виду дочь Петра Великого, какое наказание она приберегала для мота и повесы. Но, на его счастье, началась Семилетняя война.

Румянцев-полководец

Здесь огненная натура Румянцева нашло свое применение. Уже в чине генерал-майора, он своими действиями сыграл решающую роль в победе под Гросс-Егерсдорфом. Когда атака пруссаков создала угрозу русскому центру, четыре полка бригады Румянцева пройдя через лес и топкое болото, ударили в тыл пехоте Фридриха Великого. Затем Румянцев участвовал в походе в Восточную Пруссию, брал Тильзит и Кенигсберг, отличился при Кунерсдорфе, а в 1761-ом штурмом захватил ключевую для победы над Пруссией приморскую крепость Кольберг, которую оборонял сам принц Вюртембергский. Падение Кольберга означало полное поражение хваленого короля Фридриха.

Но в тот момент, когда донесение Румянцева о штурме Кольберга печаталось в сенатской типографии, умерла императрица Елизавета Петровна. Взошедший на престол Петр III вызвал его в Петербург, произвел в генерал-аншефы и приказал возглавить армию против Дании.

В марте 1762 Румянцев отправился в Померанию, где занялся подготовкой войск. Здесь его застала весть о перевороте в Петербурге. Румянцев остался верен присяге и не стал приносить новой, пока не получил известия о смерти Петра III. Присягнув же Екатерине II, он стал проситься в отставку, поскольку был уверен, что на этом его карьера уже закончена.

Однако императрица ответила ему, что он напрасно полагает, будто фавор у бывшего императора будет поставлен ему в вину и что, напротив, он будет принят в соответствии со своими заслугами и чинами. Свою роль в таком отношении к Румянцеву сыграло, возможно, то, что его сестра Прасковья (1729-86), жена графа Я. А. Брюса с 1751, была статс-дамой и близкой подругой Екатерины II. Впрочем, Петр Александрович не спешил и возвратился в Петербург лишь в следующем году. Этому немало способствовал фаворит Екатерины Григорий Орлов. Один из современников в связи с его возвращением заметил: “Румянцев с его надменным нравом и решительным тоном едва ли долго удержится благодаря только своим достоинствам”.

Злопыхатель явно просчитался. В конце 1764 Румянцев был назначен генерал-губернатором Малороссии и президентом Малороссийской коллегии, в каковой должности он “продержался” четверть века.

Как полководец, теоретик и практик военного искусства Румянцев стал одним из инициаторов перехода от линейной тактики к тактике колонн и рассыпного строя. В боевых порядках он предпочитал использовать дивизионные, полковые и батальонные каре, отдавал предпочтение легкой кавалерии перед тяжелой. По его мнению, следовало равномерно распределять войска на театре военных действий, был убежден в преимуществе наступательной тактики перед оборонительной, большое значение придавал подготовке войск, их моральному духу. Свои взгляды на военное дело Румянцев изложил в “Правилах генеральных” и “Обряде службы”, которые оказали значительное влияние на Григория Потемкина и Александра Суворова. А румянцевский “Обряд службы” был принят позже в качестве Устава русской армии. Суворов всегда считал себя учеником Румянцева, хотя и был моложе его всего на пять лет.

Первый Георгиевский кавалер

Настоящий “звездный час” Петра Александровича пробил с началом в 1768 русско-турецкой войны. Правда, первый год войны он провел в должности командующего 2-й армией, которой в планах петербургских стратегов отводилась вспомогательная роль. Но поскольку и на этом посту он оказался активнее А. М. Голицына, командовавшего 1-й армией, то к началу второй кампании Румянцев заступил на его место. Переформировав и значительно укрепив армию, генерал весной 1770 перешел в наступление и одержал ряд блестящих побед.

Наверняка многие в средней школе, читая учебник истории, обращали внимание на соотношение боевых сил в сражениях при Ларге и Кагуле в июле 1770 г. И, наверное, даже задумывались над тем, каким образом 38-тысячная армия Румянцева в течение трех недель смогла разгромить сначала армию крымского хана Каплан-Гирея (80 тыс. чел.) на Ларге, а затем, на Кагуле, – спешившие на подмогу основные силы турок под командованием великого визиря Халиль-паши, которые численно превосходили русскую армию в пять раз!

За Ларгу Румянцев первым в России получил только что учрежденный орден Св. Георгия. Особенно отличились русские под началом Румянцева на Кагуле, где в ходе сражения турки потеряли 20 тыс. убитыми, в то время как потери русских были в десять раз меньше. В самый разгар боя Румянцев лично повел в бой свои полки против янычар.

Надо помнить, что 80-тысячный корпус янычар и составлял всю профессиональную армию Османской империи. Остальные силы турок представляли собой лишь ополчение. Но заслуг Румянцева это никак не умаляет. За победу на Кагуле Екатерина возвела Румянцева в звание генерала-фельдмаршала. Сам Фридрих Великий прислал Румянцеву письмо, выразив свое восхищение. Когда Румянцев в свите Екатерины позже приехал в Берлин, прусский король, отдавая ему почести, устроил маневры своей армии, которая разыграла сражение при Кагуле.

В последующие несколько месяцев армия Румянцева успешно продвигалась вперед, захватывая новые и новые крепости. Были и неудачи – например, Румянцев не смог взять Силистру и Варну и потому покинул правый берег Дуная. В июле 1774-го после решительных маневров Румянцев выдвинул туркам ультиматум, заставив их подписать чрезвычайно выгодный для России Кючук-Кайнарджийский мир.

Императрица написала ему, что это “знаменитейшая услуга… пред нами и отечеством. Вам одолжена Россия за мир славный и выгодный, какового по известному упорству Порты Оттоманской, конечно, никто не ожидал, да и ожидать не мог”. Русский посол в Париже И.Барятинский сообщал: “Невероятно, да какой степени простирается в Париже зависть к нашим успехам”.

Год спустя во время официального празднования в Петербурге победы над турками Петр Александрович получил фельдмаршальский жезл, почетный титул – Задунайский, осыпанные алмазами звезду ордена Андрея Первозванного, лавровый венок и масличную ветвь и, по обычаю тех времен, пять тысяч душ крестьян. Императрица увековечила победы Румянцева памятниками-обелисками в Царском Селе и в Петербурге и предлагала ему “въехать в Москву на триумфальной колеснице сквозь торжественные ворота”, но он отказался.

Румянцев-“колонизатор”

Деятельность Румянцева-полководца известна неплохо, тогда как о нем как талантливейшем администраторе мало кто помнит. А ведь в роли малороссийского генерал-губернатора он пробыл почти 25 лет, лишь временно “отлучаясь” на войны с турками.

Назначение на Украину последовало за уничтожением гетманства и свидетельствовало о высочайшем доверии императрицы, снабдившей Румянцева пространной секретной инструкцией. Екатерина сразу после восшествия на престол одной из своих задач поставила унификацию порядков в Российской империи с тем, чтобы прежде всего Малороссия, Финляндия и Лифляндия как можно больше интегрировались в состав России.

Малороссия в XVIII в. попеременно управлялась то гетманами (Мазепой, Скоропадским, Полуботком, Апостолом, Разумовским), то коллегиальными органами (Малороссийской коллегией, Правлением гетманского уряда). Екатерина в 1764 г. вынудила уйти последнего гетмана Малороссии Кирилла Разумовского в отставку. Затем создала т.н. “Вторую Малороссийскую коллегию” во главе с Румянцевым, “который с той поры, – пишет украинский историк Александра Ефименко, – в качестве “главного малороссийского командира” заправлял делами Малороссии…с такими обширными полномочиями, которые приравнивали его власть к власти гетманской… Румянцев был умным толкователем и надежным исполнителем планов Екатерины… тем более надежным, что в его характере было много терпимости и спокойной осторожности”.

Ефименко никогда не принадлежала к лагерю украинских историков-самостийников. Но вот что поразительно: самостийники (в частности, Грушевский и Субтельный), которые, казалось бы, должным были проклинать и материть Румянцева как колонизатора, русификатора и шовиниста, тем не менее… хвалят его. “Граф Петр Румянцев, талантливый генерал, обнаруживший недюжинные административные способности”, – пишет Грушевский.

Первым делом Румянцев приказал составить подробное описание вверенной ему территории – знаменитую “Румянцевскую опись”, уникальный источник по истории Украины. По его указанию принимались меры по улучшению почтовой службы, судебного дела, взимания налогов и т. п. Особенно он запомнился активной борьбой с пьянством в Малороссии, “пороком толь мерзким, от которого текут наибольшие злые дела”. Правда, сейчас можно услышать заявления насчет того, что, дескать, пьянство было привнесено на Украину москалями. Непонятно тогда, с чем же в середине XVIII века боролся Румянцев…

Много хлопот доставил ему 1767-ой год, когда Екатерина, еще баловавшаяся в “просвещенный абсолютизм”, созвала своеобразный предпарламент, “Комиссию уложения”. Предполагалось, что представители всех русских земель и сословий выберут депутатов, и те выразят интересы и чаяния своих, как сейчас принято говорить, избирателей. Малороссийская депутация неожиданно проявила строптивость и усиленное стремление к восстановлению гетманских порядков и автономии.

Это страшно не понравилось Екатерине. Перед Румянцевым была поставлена задача справиться с “желаниями, несходственными с общим добром”. Можно предположить, что Румянцев уже в то время заметил одну особенность местной знати, точнее, верхушки малороссийского общества, которая очень хотела быть знатью. Это ее страсть ко всякого рода чинам, званиям, портфелям, льготам и привилегиям. Во имя этой страсти к “шляхетским привилеям” казачья старшина могла предать (и предавала не раз) свою веру и свой народ. По мнению крупнейшего историка самостийничества Николая Ульянова, именно эта страсть всегда лежала в основе украинского национализма. Где больше всего можно получить чинов и портфелей, как не в своей державе?

Малорусское “Желание к чинам”

Лично и через своих агентов Румянцев активно использовал это малороссийское “великое желание к чинам, а особливо к жалованью”. Он доказывал петербургскому правительству, что пожалование малороссийского шляхетства “классными чинами, к которым оно, это шляхетство, имеет ревность” в конечном итоге переломит тягу к самостийности и “возбудит патриотизм к общему отечеству”.

“Румянцев, – пишет Ефименко, – взял на себя миссию подготовить Малороссию к принятию общерусских порядков и успешно с ней справился. Полтора десятка лет после созыва Комиссии прошли для Малороссии совершенно тихо, без всяких реформ или каких-нибудь крупных и заметных мероприятий со стороны правительства, но в то же время шла деятельная подготовка, направленная умелой рукою Румянцева. Он выдвигал на ответственные посты умелых и способных людей, расположенных сделаться сторонниками новых порядков, и в то же время употреблял все усилия, чтобы приручить шляхетство – ту привилегированную массу, которая упорно держалась за старину, между прочим и из страха за свою привилегированность”.

Строго говоря, своей знати в Малороссии не было. Позиция Российского Сената была предельно ясна: “В Малой России дворян нет”. Потому, по определению, дети малороссийской старшины, к примеру, не принимались в Кадетский корпус как недворяне. Румянцев добился изменения этого правила и просил, чтобы у выходцев из Малороссии не требовали документ о благородном происхождении, поскольку “в прежние времена господствовавшей здесь простоты… затмилось благородство многих фамилий”. Румянцев предложил верить старшине на слово, когда та доказывала, что происходит не от пришедшего в Запорожье со всей Европы сброда, а от польских знатных родов.

Румянцев в письмах Екатерине рассказывал, что малороссийское шляхтичи очень любили разоблачать друг друга и отрицать наличие дворянского звания у соседа. “Тогда обиженный, – пишет Ульянов, – вставал и начинал перечислять всех крупных вельмож – своих земляков, ведущих род либо “от мещан”, либо “от жидов”. Благодаря Румянцеву царское правительство на все это смотрело сквозь пальцы.

Так, спекулируя на изначальном гипертрофированном чванстве, Румянцеву удалось купить расположение местной верхушки. А уважение простого народа было завоевано наведением порядка и ограничением произвола, творимого малороссийской знатью, “беззаконного и корыстолюбивого своевольства этих маленьких тиранов”, по словам Екатерины. Любопытно, почему самим выходцам из Малороссии никогда не удавалось на сколько-нибудь значительный срок водворить здесь порядок?

Так незаметно пришли 80-е годы, а с ними грянули и реформы. В 1782-ом в Малороссии введено было Положение о губерниях, в следующем году издан указ, запрещающий вольные крестьянские переходы, тогда же казачьи полки были преобразованы в регулярные.

Этих трех указов было достаточно, чтобы преобразовать традиционный строй территории в общерусский; историческая Малороссия перестала существовать”, – резюмирует Ефименко. Благодаря этим указам на Украине вводился штат общерусских губернских учреждений, ликвидировалось казачество как сословие и традиционное деление края на полки, унифицировались социальные отношения.

Историки-самостийники усиленно пытаются в этот момент украинской истории вставить какие-то эпизоды, якобы, изображающие “активный национальный протест”. Дескать, малороссийское общество было против нововведений и шибко возмущалось.

На самом деле, судя по всему, если такого рода эпизоды и случались, то они так и оставались именно эпизодами, выпадающими из общей картины. Даже Грушевский, скрепя сердце вынужден признать: “Украинская старшина в большинстве своем удовольствовалась предоставленными ей сословными правами и выгодами и примирилась с утратою автономии”.

Вот вам, собственно говоря, по большому счету и вся пресловутая “жестокая русификация”, “деукраинизация”, если хотите: было позволено украинским зажиточным детишкам позволено было учиться вместе с детьми российских дворян.

Ульянов в своем труде “Происхождение украинского сепаратизма” уделяет место лишь одному из этих судьбоносных указов, а именно о закрепощении малороссийских крестьян, доказывая, что Екатерина лишь упорядочила процесс закабаления казачьей верхушкой своих соплеменников и ввела его в законное русло. Причем шляхетство само настаивало на этом, поскольку тем самым оно приближалось по своему статусу к российском дворянству.

То был полный конец казачьего уряда, существовавшего около 130 лет, – пишет Ульянов. – Жалели о нем немногие, больше те, кто кормились от него; “моцные” же казаки, в массе своей, давно превратились в “благородное российское дворянство”, ничем от великоросских собратьев не отличавшееся. Состоя на службе в столицах, заседая в Сенате и Синоде, сделавшись генералами, министрами, канцлерами империи, добившись всего, о чем мечтали их предки, они не имели уже причин жалеть о казачьих привилегиях. Из рассадника смут превратились в опору порядка и трона”.

Румянцев со своей миссией справился великолепно. Но все это отнюдь не исключало возможности и обратного процесса: почуяв угрозу своему положению, своим чинам и привилегиям, шляхетская верхушка в некий исторический момент вполне могла повернуть вспять и вновь обратить свой взор к самостийности…

Румянцев и Донбасс

В самом начале Русско-турецкой войны 1768-74 гг. в задачи возглавляемой Румянцевым 2-й армии входила защита центральных районов России от татарских набегов. Полководец одну часть своих войск расположил в том месте, где в Днепр впадает Самара, а другая часть стояла у Бахмута, к югу от среднего течения Северского Донца.

По условиям Белградского мира 1739 г., весь северный берег Азовского моря считался “барьерной” (нейтральной, демилитаризованной) землей. Это не позволяло России использовать азовский берег как естественную границу. Румянцев так писал о неудобстве с точки зрения обороны этой границы: “В ровной и открытой степи, где ничего того нет, что по искусству военному в укрепление себе употребить бы можно, не только частица войска, но и нарочитой корпус не может противостоять силам многочисленным”.

В последние дни 1768 г. крымские татары по приказу хана Крым-Гирея вторглись в пределы России – в сторону Елисаветграда (нынешнего Кировограда) и Бахмута. Этот последний в истории татарский набег стал формальным началом той Русско-турецкой войны.

Именно тогда по указанию Румянцева специально выделенные отряды Второй армии (по-видимому, из корпуса Берга) заняли “барьерные” земли на Азовском побережье, где тотчас же началось восстановление крепостей Азова и Таганрога. Одновременно в устье Дона развернулось создание Донской флотилии, предназначенной для содействия русским войскам во время готовящегося наступления на Крым”.

Так последняя часть нынешнего Донбасса вошла в состав России.

Возможно, тогда же Румянцеву пришла в голову мысль переселить христианское население Крыма в только что освобожденные земли Приазовья. Десять лет спустя императрица издала известный манифест, а ученик Румянцева Суворов осуществил переселение греков из Крыма в наши степи.

***

Румянцев был женат на Екатерине Михайловне Голициной, дочери петровского фельдмаршала. Среди его сыновей наиболее известен Николай Петрович Румянцев (1754–1826), видный российский государственный деятель, дипломат, канцлер, основатель Румянцевского музея, переросшего в знаменитую Библиотеку им. Ленина в Москве, одно время считавшейся крупнейшей библиотекой мира.

Петр Румянцев-Задунайский умер 19 декабря 1796 г. в своем имении в Ташане, на Украине. По указу Павла I по всей армии на три дня был объявлен траур. Похоронили полководца в 1797г. в Киево-Печерской Лавре. Надпись на надгробии работы И. Мартоса гласила: “Внемли, росс! Пред тобой гроб Задунайского!”

Современники всегда отмечали его честность и стремление служить России и ее государственным интересам.

Блажен, когда стремясь за славою,
Он пользу общую хранил

Так о Румянцеве в своей оде “Водопад” писал Державин.

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

Отголоски азбучных войн

Некий малограмотный бизнесмен, мнящий себя великим донецким “политологом”, давеча, на основании некоего опроса, объявил языковую проблему на Украине “не просто второстепенной, а даже семистепенной”. Видите ли, в иерархии значимости той или иной проблемы опрошенные им граждане поставили языковую проблему на седьмое место. А потому, дескать, этот вопрос должен был снят с повестки дня.

А если бы опрошенные граждане поставили языковую проблему на шестое, пятое, четвертое место, все равно ею заниматься не стоило бы, на том основании, что проблема – шести-, пяти- и пр. -степенная? Вряд ли где в мире языковую проблему поставили бы на первое место, но тем не менее во многих частях Земного шара вспыхивали войны в том числе и из-за языка. И те, кто гибли в них, отнюдь не считали языковую проблему “семистепенной”.

А если взглянуть на то, сколько внимания уделяли проблемам языка архитекторы современной Украины, то есть немцы, поляки и прежде всего австрияки, то можно предположить, что в отдельные периоды истории более важных дел у них вовсе и не было.

Да что там язык! Даже просто алфавит, азбука, система правописания и начертание отдельных букв часто в мировой истории становились предметом огромной политической важности. История Украины – не исключение.

Выдающийся специалист по истории самостийничества Николай Ульянов в своей хрестоматийной книге «Происхождение украинского сепаратизма» (Нью-Йорк, 1966) посвятил этой теме до обидного мало места. По сути, лишь обозначил ее в одном абзаце:

«Русское правительство и русская общественность, не понимавшие национального вопроса и никогда им не занимавшиеся, не вникали в такие «мелочи», как алфавит; но в более искушенной Австрии давно оценили политическое значение правописания у подчиненных и неподчиненых ей славян. Ни одна письменная реформа на Балканах не проходила без ее внимательного наблюдения и участия. Считалось большим достижением добиться видоизменения хоть одной-двух букв и сделать их непохожими на буквы русского алфавита. Для этого прибегали ко всем видам воздействия, начиная с подкупа и кончая дипломатическим давлением».

Собственно, эти слова Ульянова послужили отправной точкой для написания нашей статьи. Давайте вместе посмотрим и убедимся, сколько сил и средств было положено врагами русского народа лишь для того, чтобы заставить малороссов писать не так, как пишут в Великороссии.

1. Глаголица

Одна из великих тайн славян – их алфавит. Столь привычная нам кириллица, оказывается, таит в себе массу загадок. Тот ли это алфавит, который, собственно, и создал, согласно легенде, солунский грек Константин (в монашестве – Кирилл) вместе со своим братом Мефодием? По праву ли мы называем эту азбуку кириллицей? Что это за мистические письмена, овеянные странными преданиями, которыми славяне (прежде всего южные) пользовались вплоть до Нового времени, и которые мы называем глаголицей? Что возникло раньше, что из чего произошло? На эти вопросы до сих пор никто ответить не смог.

Достоверно известно, что Кирилл какую-то азбуку изобрел, но так же известно, что в пору своих странствий по Черноморью, в Корсуни в Крыму он видел таинственные славянские письмена – еще до того, как изобрел свою «кириллицу». Известно, что его ученик Климент Охридский тоже создал некую азбуку для славян.

Как это ни парадоксально, но чисто в арифметическом плане существует больше гипотез, утверждающих, что Кирилл как раз создал глаголицу. Так думали такие видные филологи как П. Шафарик, И. Ягич, А. Селищев и многие другие ученые.

Однако, существует и другая точка зрения. Согласно ей, Кирилл таки создал кириллицу, а глаголица возникла гораздо позже. Она стала своеобразной тайнописью в тот период, когда католическое духовенство усиленно преследовало книги, написанные кириллицей. Эту гипотезу в середине XIX века выдвинул чешский ученый И. Добровский, а поддержали ее многие филологи: И. Срезневский, А. Соболевский, Е. Карский и др.

Эта гипотеза объясняет, почему глаголица была распространена именно у южных славян – там наиболее сильно было влияние католичества. В свете этой версии становится понятным, почему глаголица столь вычурна и загадочна. И в то же время столь похожа на кириллицу. Ведь это своеобразная тайнопись, которой пользовались славянские патриоты в полуподполье.

«Стоило лишь некоторые из кирилловских букв перевернуть, – пишет Е. Карский, – другим придать петли вместо росчерков и точек и получаются соответствующие глаголические начертания».

Виктор Истрин, советский филолог, автор солидного тома «Развитие письма», перечислил в своем монументальном исследовании много гипотез о происхождении славянской азбуки и отдал предпочтение именно версии о глаголице как тайнописи. Но в его работе почему-то не нашлось места идее, мельком высказанной западно-украинским литератором Иваном Франко. Может быть, потому, что Франко у нас, скорее, воспринимают как поэта, а не вдумчивого основательного ученого-филолога. И совершенно напрасно. Иван Франко оставил нам много трудов именно на филологические темы.

В начале века Франко предположил, что глаголица была своеобразной «алфавитной диверсией» католицизма против славян. Вычурная и запутанная глаголица была слишком сложна для изучения, а потому возводила тяжелый барьер на пути постижения славянами всевозможных наук. Глаголица, пишет Франко, «витвiр дуже штучний i неорганiчний, тяжкий для пам’яти, повстала значно пiзнiше, власне на терiторiї захiдних слов’ян, i була сплоджена тенденцiєю вiдрiзнити слов’ян-католикiв вiд православних».

Все это так и осталось мимоходом высказанной Иваном Франко идеей, поскольку он не стал развивать ее дальше и не подкрепил серьезными доказательствами. Трудно утверждать наверняка, что католическое духовенство додумалось до такой меры в борьбе за утверждение своего господства в Европе. Но в дальнейшей истории идея реформировать алфавит восточноевропейских народов, чтобы каким-то образом подчеркнуть их отличие от русских, стала навязчивой для ревностных католиков поляков и австрийцев в такой мере, что можно вполне предположить, что эта борьба могла начаться еще в конце предыдущего тысячелетия, в пору, когда зарождались специфически славянские азбуки.

Тема «алфавитной диверсии» Запада против восточнославянских народов занимала важное место в трудах Ивана Франко. И мы еще не раз в ходе дальнейшего повествования будем обращаться к его идеям. Тем более, что следующий наш эпизод стал темой специальных исследований великого писателя. Его родная Галиция стала ареной нешуточной битвы за умы и сердца простого русского люда, издавна населявшего этот многострадальный край. Колонизаторы давно старались убедить галичан, что они – не русские.

2. Абэцадло

Первые дискуссии

В качестве важной задачи, поставленной перед европейскими дерусификаторами, стал переход русского люда в Галичине на латинскую графику.

Тот, кто знаком с польским или чешским языком, наверняка, обратил внимание на то, насколько сложно передаются средствами латиницы нетипичные для нее славянские звуки “ж”, “ш”, “щ” и т.д. Порой просто жаль бедолаг западных славян, которые постоянно вынуждены прерывать свою письменную речь, дабы отметить тот или иной диакритический знак (Ł, Č, Ž, Ę и пр.), которыми переполнены их языки.

Наверное, именно поэтому другие славянские народы всегда гордились кирилличным письмом. Оно намного ближе к фонетическому строю славянских языков и в целом, несмотря на большее количество букв, оказывается проще, нежели латиница с многочисленными дополнениями.

Попытки заставить славян писать латиницей уходят корнями в далекое прошлое, и, скорее всего, их начало связано со знаменитым Drang nach Osten, то есть с попытками немецких феодалов колонизировать славян или полностью их уничтожить. Не случайно ведь английские колонизаторы запрещали ирландцам пользоваться древним кельтским огамическим письмом.

Еще в 10 или 11 веке были составлены т.н. “Фризенгенские памятники”, найденные на германской территории в 1803 году: “Glagolite po nas redka slovesa: Bože, gospodi milostivi, otče bože, tebe ispovede ves moj grech, i svetomu Krestu i svetej Marii…”.

В Галичине к XVIII веку полонизация зашла настолько далеко, что даже среди священнослужителей, которые, как предполагалось, являлись в то время и в том месте самым образованным классом, незнание церковнославянского языка и кирилличного письма просто было просто поразительным. Лишь один из ста мог читать и понимать то, что он отправлял при богослужении. Так, по крайней мере, утверждается в предисловии к церковнославянско-польскому словарю, изданному в 1722 году в типографии Супрасльского монастыря: “..яко cотный иерей едва славенский разумеет язык, неведай что чтет в Божественной службе…”.

Видный галицко-русский деятель первой половины ХІХ столетия Иосиф Левицкий (1801-1860) в предисловии к своему “Словарю славено-польскому” (Львов, 1830) ясно рассказал, как вынуждены были изъясняться образованные галичане в начале прошлого века: “Русин, желая выразить высокое понятие и не зная, есть ли для него выражение в русском языке или нет, берет для его обозначение слова латинские, немецкие или польские. Таким образом, не ощущая нужды обучаться сложным русским фразам, он в конечном итоге лишается возможности понимает их. Но, даже если бы и нашлись желающие выучиться русскому языку, то для этого не оказалось бы ни словарей, ни грамматик соответствующих”. К слову, сам Левицкий, четыре года спустя, сам издал на немецком языке первую грамматику галицко-русского языка (“Грамматика русского, или малороссийского, языка в Галичине”).

Галичина после первого раздела Речи Посполитой в 1772 году стала частью Австрийской империи, но подлинными ее хозяевами оставались поляки, которые всегда были одержимы страстью вытравить из истории всяческое упоминание о каком-либо присутствии русских в Галичине. В начале ХІХ столетия они полонизаторы предприняли решительную атаку на кириллицу. Главной их целью был полный переход русского населения Восточной Галичины (слова “украинцы” в то время никто не знал) на латиницу. Если бы это удалось, то со временем можно было бы без труда доказать, что галицко-русский язык – всего лишь диалект польского.

Впрочем, подлинные цели перехода на латиницу далеко не всегда выражались явно. Многие далеко не реакционные пропагандисты славянского единства начала XIX века мечтали о единой (подразумевалась, конечно, латиница) азбуке для славян. Выдающийся словенский филолог Варфоломей Копитар писал в 1823 году в письме к чешскому филологу Йозефу Добровскому: “Мой идеал для всех славян – латинские буквы, но для дополнения – несколько славянских букв из кириллицы”.

Очень заметным событием в Галичине стало появление в 1833 году во Львове сборника “Песни польские и русские галицкого народа” (“Piesni polskie i ruskie ludu galicyjskiego”), составителем которого был Вацлав Михал Залеский, более известный под своим псевдонимом “Вацлав из Олеська”. Позже этот видный фольклорист, этнограф и писатель какое-то время даже служил в должности галицкого губернатора. По сути его сборник стал вообще первым изданием галицко-русских песен. Но записаны они были польскими буквами. Дальнейшая политическая карьера Залеского подтверждает, что издание сборника, наделавшего большой переполох в Галичине, задумывалось им, скорее, как действие сугубо политическое: польские и русские (украинские, сказали бы мы теперь) народные галицкие песни, изданные совместно и, что особенно важно, единообразно, призваны были доказать, что в Галичине живет один народ – польский.

Залеский так объяснял, почему он использовал польские, а не русские буквы: “Я положил себе за основу по возможности писать так, как говорит народ, пусть даже при этом возникли бы грамматические ошибки. А то, что я для этого использовал польские буквы, а не глаголичные или кирилличные, – так каждый меня за это, очевидно, похвалит. Уверен, придет пора, когда все славянские народы оставят те старые буквы, которые больше всего препятствуют приобщению славянской литературы к общей массе литературы европейской”.

Активно поддержал Залеского Август Белевский (1806-1876), польский историк, журналист, поэт, издатель и переводчик «Слова о полку Игореве». В рецензии на сборник Залеского он проявил трогательную заботу о забитых несчастных русских галичанах: «Одним из самых важных моментов, которых коснулся издатель в книге, является то, какими буквами и каким правописанием печатать песни русского люда, который для своего языка не имеет пока ни грамматики, ни словаря…»

Однако ни Залеский, ни Белевский в своих потугах ввести латиницу для русских галичан (украинцев, как стали их именовать позже) пока еще, судя по их писаниям, еще не ставили далеко идущие политические задачи. Они просто были движимы идеей осчастливить украинцев и приобщить их к великому польскому языку и польской культуре.

Другое дело – отец Иосиф Лозинский (1807-1889), украинский этнограф, языковед и публицист, человек, деятельность которого в целом вполне можно оценить как прогрессивную. С 60-х годов он вообще стал одним из самых активных и авторитетных в крае москвофилов. Но чего не напишешь по молодости.

Лозинский в начале 30-х опубликовал брошюру «O wprowadzeniu abecadła polskiego do piśmiennictwa ruskiego» («Об использовании алфавита польского для литературы русской»). В ней молодой священник говорил об украинском языке, который «не имеет собственной литературы и до сих пор не был письменным». Отсюда Лозинский делает вывод, что украинский язык «имеет свободу выбрать себе такую азбуку, которая наиболее подходила бы для выражения его звуков и была бы наиболее полезной для его развития. Такой считаю польское абецадло».

«Абецадло» – «азбука» по-польски. Это слово в результате дискуссии того времени в Галиции стало почти бранным словом.

«Употребляя кириллицу, – продолжает Лозинский, – мы, словно эгоисты, замыкаемся в черепашьем панцире перед другими народами. Именно следуя за системой письма живых языков, оживет и разовьется язык украинский, а в системе мертвой кириллицы, он если и не умрет, то, по меньшей мере, ему будет очень трудно выкарабкаться». Естественно, в свей брошюре отец Лозинский очень хвалит сборник Залесского.

Иван Франко считал, что, если поляков Залеского и Белевского в принципе обвинять было не в чем, то украинскому патриоту Лозинскому было просто непростительно писать такие вещи. Потому его брошюру он считал «легкомысленной и слабо обдуманной».

Галицкая русская общественность поднялась на защиту своего правописания. Ответил Лозинскому уже упоминавшийся Иосиф Левицкий. Он, в частности, напомнил, что первая книга на кириллице «Октоих» вышла в Кракове в типографии Швайпольта Фиоля еще в 1491 году! А первые вполне зрелые грамматики русского языка появились также весьма давно: Зизания – в 1596-ом, Смотрицкого – в 1618-ом.

Следует напомнить, что для подавляющего большинства публики в начале 19 века было все еще весьма проблематичным разделить языки русский и украинский. И тем более трудно точно определить, грамматику какого именно языка описывали в своих трудах Лаврентий Зизаний и Мелетий Смотрицкий. Так что у Левицкого были все основания приводить этих авторов в доказательство своей правоты.

«Пусть не опасается уважаемый автор, – пишите Левицкий, обращаясь к Лозинскому, – что с кириллицей мы замкнемся как черепаха в своем панцире. Одними грамматиками язык не творится. Пусть только у нас появится великая книга – и ее тут же переведут на все важнейшие языки Европы».

Левицкий ехидно спрашивает, насколько больше в Европе читают словенских или хорватских авторов из-за того, что их книги написаны латиницей. И что выиграли румыны, после того как поддались на уговоры и отказались от своей родной кирилличной азбуки?

Столь же горячо отстаивал кириллицу молодой Маркиан Шашкевич, душа и совесть галицко-русского культурного возрождения начала ХІХ века. В 1835-ом он издал небольшую книжку «Азбука и Abecadło» – тоже ответ отцу Лозинскому.

Эта книга Шашкевича особенно ценна благодаря тому, что он собрал высказывания ученых-филолгов, западных и южных славян, в защиту кириллицы. Их много, таких примеров. Хорват Игнатий Берлич (1795-1855) резко выступал против того, что его народ избрал в свое время под влиянием католического духовенства латинский алфавит и тем самым стал отличаться от кровных братьев-сербов: «И до чего нас, в конце концов, доведет этот алфавит? Мы лишь испортим общепринятую латинскую графику своими дополнениями к буквам, но так и не будем иметь собственную азбуку. До каких пор мы будем скрывать нашу собственность? Разве у нас нет нашей кириллицы?»

Любопытное откровение. Может, Берлич два столетия тому назад предвидел во что выльется различие в алфавите у сербов и хорватов в конце ХХ века?

«Тiснi роки»

В 30-годы дискуссия в Галиции велась еще «мирными» средствами: молодые ученые, обуреваемые полемическим задором и реформаторским зудом просто спорили между собой. Но после поражения революции 1848 года наступила реакция. Это время (1848-1859) не раз в украинской историографии называли «тiснi роки», трудные (буквально: «тесные») времена. Весь этот период прошел под знаком контрнаступления на завоевания 1848 года.

Весной 1848 года на короткий момент австрийское правительство, находясь под впечатлением от размаха революционных выступлений, с перепугу даже признало украинский язык в качестве официального языка в Галиции (наряду с немецким и польским). Уже осенью начался откат.

Главной фигурой реакции в тот момент стал поляк граф Агенор Голуховский (1812-1875). Австрийскими властями он назначался галицким губернатором свыше четверти века (1849-1875).

Его правой рукой был бывший учитель гимназии, а в тот момент – инспектор учебных заведений всей Галиции – Евсебий Черкавский (1822-1896), к слову, украинец по происхождению. Его письмо от 27 апреля 1859 года, с которым связывают начало серьезных гонений на украинский язык, адресованное барону Кемпену, венскому обер-полицмейстеру, Франко назвал «генеральним оскарженням руської народностi».

Черкавский утверждал, что до 1848 года украинского языка никто в Галиции не употреблял «ни в обществе, ни в быту, поскольку польский язык , который по своему развитию стоит на уровне европейских языков и имеет богатую литературу почти во всех отраслях человеческого знания, служила объединяющим языком для всей интеллигенции края». А украинский язык, напротив, «ни имеет ни грамматических правил, ни, тем более, литературной обработки».

Все попытки обработать украинский язык в прежние времена, как писал Черкавский, «были едва заметны и чрезвычайно редки, к тому же они ограничивались только компиляцией народных песен или молитвенными, обрядовыми и церковными книгами для нужд духовенства».

Украинцы, в представлении Черкавского, «состояли только из крестьян и духовенства, и лишь священников можно было считать единственными представителями украинской интеллигенции, ибо крестьянство как украинское, так и польское не имело никаких особых национальных тенденций».

Автор этого документа в принципе осуждал уступку, сделанную в 1848-ом, и включение украинского языка в программы гимназий. Но, если в конце концов (Черкавский говорит об этом скрепя сердце) и придется пойти на то, чтобы признать украинский язык, то это (наступает существенный момент!) должен быть язык того самого простого люда, который живет в Галиции.

Что же так волновало Евсебия Черкавского? В Галиции местных украинских писателей и так было мало, но почти все они, по мнению смотрителя гимназий, не интересовались тем диалектом, на котором говорят галицкие крестьяне. Оказывается, они «кто по невежеству, а кто в нечистых намерениях сочли возможным вместо того, чтобы пестовать и развивать родной язык, берут нечто готовое, пусть и чужое». Да пусть бы это был церковнославянский язык, так ведь нет же! Подумать страшно: «Все что пишется или печатается по-украински в Галиции, – трубил тревогу смотритель, – приобретает сейчас окраску великорусского языка, причем перенимается также русское гражданское письмо».

Действительно, Россия и все русское уверенно входило в жизнь и быт галицких украинцев. Интеллигенция восторженно училась говорить на русском литературном языке, русские книги и газеты с трудом провозили через границу, русским литераторам стремились во всем подражать, в воссоединении с Россией видели будущее русских галичан. Могли ли галицкие поляки и австрийские власти пройти мимо такого непотребства?

Еще в 1857-ом Черкавский уже доносил на украинские издания в Галичине «Сiмейна бiблiотека» и «Зоря галицька» за то, что они усиленно действуют в направлении слияния украинского и русского языков. При этом особо обращалось внимание на то, что за этой литературной тенденцией стоит тенденция политическая, имеющая целью сближение с Россией.

Как можно было допустить, чтобы галицкие журналы хвалили Петра Конашевича-Сагайдачного за его борьбу против Унии? Или с уважением отзываться о набожности русского народа? А то еще русские школы называют нашими, а про Россию не пишут иначе как «мать-Россия». Всего этого поляки во Львове стерпеть не могли.

Они усердно «упреждали» венское правительство в усилении пророссийских настроений, которое, по их мнению, имело корни в пребывании в Галиции русской армии генерала Паскевича (русские войска дважды пересекали Галицию в 1848-ом: когда, по просьбе австрийского правительства направлялись на подавление венгерской революции и, соответственно, на пути домой). Уже тогда проявились первые признаки русофильства среди галицких русинов. А в 1854 году, в первые дни Крымской войны, когда «благодарное» австрийское правительство объявило мобилизацию против России (наверное, самый паскудный удар в спину за всю историю России), то в Галиции, как доносили поляки в Вену, «усилились симпатии русинов, особенно украинской интеллигенции, к России, и оживились надежды на то, что Россия заберет Галицию (или хотя бы ее восточную часть) и приобщит к своим провинциям«.

Еще в 1855 году губернатор Голуховский начал суровую войну против профессора украинского языка и литературы во Львовском университете отца Якова Головацкого, авторитетнейшего на тот момент украинца Галичины. Головацкого обвиняли в пропаганде русофильства, и особенно во введении в обиход русских оборотов речи. Стали поступать сведения, что то же самое делают сельские священники, а эти настроения очень поддерживает галицкая молодежь. Черкавский утверждал в 1858 году, что все это «ведет понемногу до полной ассимиляции местного наречия русским языком». Об этом исправно докладывалось в Вену, и министр просвещения Австрии граф Лео Тун признал факты «опасными для интересов государства».

В качестве противовеса русификации Черкавский выдвинул… что бы вы думали? Конечно же, полонизацию. «Среди славянских народов лишь польский элемент является до сих пор единственным бастионом против панславизма, потому сам собой напрашивается вывод, что этот элемент необходимо использовать в Галиции».

Так или иначе, но не прошло и месяца после доноса Черкавского от 27 апреля 1859 года, как в Вене на немецком языке появилась брошюра весьма авторитетного чешского филолога Йожефа Иречека (1825-1888) «О предложении русинам писать латинскими буквами» («Uber den Vorschlag das Rutenische mit lateinischen Schriftzeichen zu schreiben»). На титульной странице красовались слова: «По поручению императорско-королевского министерства культов и просвещения», а вышла брошюра в правительственной типографии, что означало откровенное вовлечение в это дело австрийского правительства.

Смысл и цель реформы правописания были предельно четко изложены Иречеком: «Здоровое развитие украинской литературы найдет в употреблении латинского письма самую крепкую опору. Пока русины пишут и печатают кириллицей, у них будет проявляться склонность к церковнославянщине и тем самым к российщине, а потому само существование украинской литературы станет под вопрос. Церковнославянское и русское влияние настолько велики, что грозят совсем вытеснить местный язык и местную литературу».

И далее: «Украинский народ в целом еще надлежит учит читать и писать. Эту науку, очевидно, которую он должен постигать на родном языке, ему следует облегчить, а не усложнить». Кроме отторжения от «российщины» переход на латиницу помог бы впоследствии галицким украинцам в изучении польского и немецкого языков, без которых им все равно не жить.

Кстати, Иречек напоминает, что императорским решением от 20 октября 1852 года уже требовалось, чтобы галичане, подававшие прошения в суд по-украински, должны были писать его латинскими буквами.

Уже тогда было отмечено, что за брошюрой Иречека стоял кто-то иной, кто не желал открывать себя явно. Высказывалось предположение, что сама брошюра была состряпана в галицком краевом правительстве местными поляками: уж очень автор брошюры обладал хорошими познаниями во внутренних делах Галиции, чего никогда не наблюдалось у заносчивых и высокомерных чехов.

После такого идеологического обоснования, прозвучавшего, якобы, из уст авторитетного и внешне непредвзятого (чех) филолога галицкий губернатор уже открыто выдвинул свой план:

1. Убрать с кафедры Львовского университета Якова Головацкого и заменить его известным полонизатором Зигмундом Савчинским.
2. Ввести латинский алфавит вместо кирилличного письма как важное орудие против русификации.
3. Изучение украинского языка оставить лишь в высших гимназиях (в низших – обучать детей по-польски).
4. Отменить юлианский календарь.

Иван Франко назвал этот план «бесценным документом традиционной польской политики, направленной против России, и обозначает те же самые основы и те же самые методы борьбы с русским элементом, которые были присущи Польше во времена ее многовекового господства, и от которых она до сих пор не избавилась».

Из этих четырех пунктов граф Лео Тун решительно поддержал лишь первые два. Головацкий был смещен с кафедры и в конечном итоге был вынужден эмигрировать в Россию, где и умер вдали от родных мест. Украинские епископы Литвинович (Львов) и Яхимович (Перемышль) получили строгие выговоры за употребления русских и церковнославянских слов и фраз.

Все «герои» латинизации Тун, Иречек, Голуховский и Черкавский усиленно спорили на предмет того, как следовало вводить латинский алфавит – то ли на основе транскрипции (латинскими буквами обозначать звуки украинской речи – так считали поляки), то ли на основе транслитерации (знаками латиницы просто заменить кирилличные буквы – на этом настаивали австрийцы). При этом граф Тун лицемерно проявлял беспокойство, чтобы украинцы не дай Бог не подумали, будто их язык просто заменяется польским.

Венские украинцы, которых в австрийской столице в те времена было очень много, были изрядно угнетены в ожидании предстоящих реформ. Иван Гушалевич (брат известного галицкого поэта) писал 3 июня 1859 года Якову Головацкому: «Ужасна весть об неслыханном, даже в варварски времена, насилию на наши священные письмена молниею пронеслась помеж наше духовенство и народ… Всех серце запеклося кровью». (К слову, мы намеренно воспроизводим текст письма Гушалевича буквально – это хороший образец того языка, на котором общались грамотные галичане в то время. Здесь близость к русскому языку действительно очевидна).

И действительно, что могло быть более унизительным для человека, обладавшего хоть малой каплей национальной гордости? Собираются австрияк, чех и поляк – и спорят о том, на каком языке говорить и какими буквами писать украинцу. При этом самих украинцев, как малых детей, еще неразумных и неспособных определить, что есть добро для них, никто спрашивать не собирается. Они за дверью дожидаются своей участи…

Венские украинцы особенно раздражены были Иречеком, поскольку от чехов такого удара не ожидали. Они даже сочинили про него злые стихи:

Най же Iречек в своє чеське пиво
А не в наш медок пхає своє рило;
Бо його рило приберем в ходак;
Скажуть слов’яни: «Iречек – дурак!»

Уже летом Иречек собирался приехать во Львов и возглавить азбучную комиссию, а с октября 1859 года украинские дети в Галиции должны были начать обучение по чешским букварям.

Но размах выступлений против реформы несказанно поразил и удивил поляков.

Известный поэт и журналист Богдан Дидыцкий тут же издал в Вене брошюру «О неудобности латинской азбуки в письменности русской», в которой, в частности, писал: «Латинская азбука в применении к русской литературе доведет не только до великого замешательства, но так же до распрей и разделения родных братьев».

Разрыв в духовной жизни, который вызовет переход на латинскую азбуку, по словам Дидыцкого, – «это самое тяжелое горе, которое когда либо было на свете». «Когда нам предлагают поменять наше письмо, они думают, что мы – единственные такие выродки в Европе, которые добровольно вымараем из памяти все, что по воле Божьей было в нашей истории? Они думают, что мы так мало привязаны к своему родному, что кинем все это при первом проявлении новой моды? Они думают, что мы единственные такие слабоумные, что не сможем оценить, что для нас хорошо, а что – плохо? Они думают, наконец, что мы – единственные такие неблагородные люди, которые не отстоят совместно то, что наш народ считает добром для себя?«

Франко, который часто критиковал Дидыцкого впоследствии, был вынужден признать его невероятное мужество, проявленное в 1859 году.

Еще больше поразили полонизаторов выпады виднейших авторитетов того времени. Выдающийся ученый, профессор Франц Миклошич, словенец по происхождению, основатель славянского языкознания, на помощь которого рассчитывали австрияки, неожиданно выступил с заявлением, в котором осудил правительственные планы. Еще более неожиданный удар нанес другой влиятельный и известнейший филолог того времени чех Павел Шафарик, который, к тому же, оказался… тестем Йожефа Иречека. Шафарик был очень недоволен тем, что его зять «пошел не на свое поле».

Эти события 1859 года вошли в историю Галиции как «азбучная война». Скрепя сердце поляки и австрийцы вынуждены были отступить от планов перевода украинской письменности на латинский алфавит. Но от мысли оторвать украинский язык от русского они отказаться никак не могли.

3. “Фонетика”

Уже в те годы, когда кипели страсти по алфавиту, более мудрые и дальновидные поляки уже вынашивали план введения для украинского языка так называемого фонетического письма.

Как известно, письменность любого языка может основываться на двух принципах: этимологическом (слова пишутся так, как писались столетия тому назад, несмотря на то, что их произношение уже изменилось) и фонетическом (слова пишутся так, как произносятся в данный момент исторического развития языка). В подавляющем большинстве европейских языков принят этимологический принцип, хотя на первый взгляд, кажется удобным именно фонетический. Однако аргументов в пользу этимологического принципа, по здравом рассуждении, оказывается куда больше. Дело не просто в исторической преемственности. Возьмите, например, тот неоспоримый факт, что пройдет какое-то время, и любое правописание, основанное на фонетическом принципе, неминуемо станет этимологическим. Поэтому чаще всего любые попытки проведения радикальных реформ в сторону фонетизации правописания в европейских языках были и будут впредь обречены на провал.

«Фпрьеть абрьичьины на правал» – что-то в этом роде стало бы с последними словами предыдущего предложения, если бы в русском языке ввели фонетическое письмо. В украинском оно было введено. Пусть и не столь радикально.

Но дело не в лингвистических принципах, не в соображениях удобства и целесообразности. Фонетическая реформа украинского правописания преследовала изначально исключительно политические цели.

К концу XIX века в Галиции, ставшей уже Галичиной и «Украинским Пьемонтом», накопилось изрядное количество «птенцов гнезда Гулаховского», которые целью своей жизни считали политический и национальный разрыв малорусского и великорусского народов. Они резко критиковали консервативное русское правописание, которое они презрительно именовали «ярыжкой» или «ерыжкой» – по названию букв старого алфавита «ер» (твердый знак, писавшийся после твердых гласных на конце слов) и «еры» (буква «ы»). Взамен предлагалось, якобы, более удобное и прогрессивное фонетическое письмо, «фонетика» для краткости.

Как вспоминал киевский профессор Тимофей Флоринский, автор книги «Малорусский язык и «украiнсько-руський» литературный сепаратизм» (Санкт-Петербург, 1900), одним из первых стал пропагандировать «фонетику» для украинского языка «украйнофильствующий поляк» Стахурский, который, впрочем, был согласен и на латинский алфавит. Лишь бы не по-русски. Флоринский был убит в Киеве в 1919 году, как полагают, петлюровцами.

В Галиции споры на эту тему велись давно, но лишь в 1892 году им придали ярко выраженное политическое звучание. В тот год «Общество имени Шевченко» и галицкое Педагогическое общество подали в австрийское министерство народного просвещения проект о введении фонетического правописания в учебниках народных школ и в средних учебных заведениях. Просителей активно поддержала антирусская Народовская партия (объединявшаяся вокруг журнала «Народ») и ее видные деятели, известные полонизаторы Ф. Гартнер и С. Смаль-Стоцкий. Мотивировка их ходатайства была предельно проста: Галиции «и лучше, и безопаснее не пользоваться тем самым правописанием, какое принято в России».

Галицкие украинцы или «русские галичане», как они сами себя называли, вновь попробовали было сопротивляться. 50 тысяч подписей против реформы собрали тогда в Галичине и Буковине. Но тщетно. Австрийское правительство прекрасно понимало свою выгоду. В 1893 году (у Николая Ульянова неверно значится 1895-ый) австрийский парламент официально утвердил фонетическое письмо для украинского языка. На сей раз антирусская партия одержала победу.

Но то, что народ в основном был против реформы, не могут скрыть даже самые ярые самостийники. В своей «Истории украинского литературного языка» (Виннипег, 1949) Иван Огиенко (Митрополит Илларион, министр просвещения и вероисповеданий в петлюровской Директории) пишет, что успех введения «фонетики» был обусловлен лишь тем, что «цей правопис здобув собi урядове затвердження», а совещания украинских ученых в Черновцах и Львове «все висловлювалися рiшуче проти змiни правпису». Выступления народа против реформы правописания Огиенко, впрочем, объяснял вполне традиционно: влиянием России.

Известный ученый, видный представитель карпатских русин доктор Афанасий Геровский в своих воспоминаниях, опубликованных в США в 60-годы, вспоминал, какими полицейским мерами внедряли австрияки в буковинских школах «фонетичний правопис».

Автор подробного исследования «Украинское движение как современный этап южнорусского сепаратизма» (Киев, 1912 – эта книга вызвала гнев известного интернационалиста В. И. Ленина и до сих пор вызывает ярость самостийников) «вiдомий україножер» С. Щеголев собрал немало фактов, свидетельствующих о народном недовольстве реформой. Он приводит слова о фонетическом письме поляка Воринского, которого трудно было заподозрить в русофильстве: «Чудовищное покушение на законы лингвистики».

Сам Иван Франко вспоминал, что галицкая публика возвращала газеты и журналы с сопроводительными записками «Не смийте мени присылати такой огидной макулатуры» или «Возвращается обратным шагом к умалишенным».

Чего пытались достичь дерусификаторы? Дело в том, что консерватизм правописания давно служит своеобразным фактором национального и политического единства больших народов. У китайцев, например, языковые различия между Сервером и Югом настолько велики, что часто выходцы из противоположных концов страны не понимают устную речь друг друга. Но, поскольку их система письма основана не на звуках, а на понятиях, то письменная речь любого китайца понимается без труда. Какая разница, кто и как лично произносит иероглиф, означающий «дом», если все знают, что это именно дом?

В принципе изменения, которые были внесены самостийниками в русское общепринятое этимологическое письмо, незначительны: букву «ы» заменили на «и», а «и» – на «i». Позже появилось ї и еще кое-какие отличия, которых, к слову, стало меньше после того, как большевики, в свою очередь, убрали букву «ять» и эти самые пресловутые «еры» в конце слов.

Но этого было достаточно, чтобы получить в свое распоряжение убедительный аргумент для дальнейшей украинизации и проведения политики, нацеленной на разрыв с Россией. Ведь, скажем, если бы большевики не остановились на достигнутом и провели бы более радикальную реформу (были горячие головы, которые это предлагали), то расхождения между русским и украинским языком стали бы более заметны, а потому и убедительнее. Пока что, например, слова «голова» и «берег» пишутся одинаково по-русски и по-украински, но в случае победы фонетического принципа русские стали бы писать эти слова как-то вроде «галава» и «бьерьек».

История украинского правописания в точности отражает путь, который проделали поляки, инициаторы и идеологи создания нового народа, отличного от русских. Вначале они пытались доказать, что галицике русины – всего лишь часть польской нации, а потому пытались заставить их писать латинскими буквами, как пишут поляки. А затем, следуя мудрым указаниям графа Потоцкого, стали всеми доступными методами убеждать самих украинцев, что они кто угодно, но, если не поляки, то и не русские. То есть в полном соответствии с популярным принципом «нехай гiрше, або iнше».

Фонетическое письмо в России было запрещено еще в 90-е годы. После революции 1905 года, когда наступила некоторая политическая либерализация, самостийничество постаралось закрепиться и на российской части Украины. Специально для этого в Киев вернулся лично профессор Михаил Грушевский, впоследствии разоблаченный как агент австрийских спецслужб. Грушевский самым активным образом стал внедрять фонетическое правописание (пусть даже и в несколько ином виде, нежели это было принято в Галиции – мы не будем вдаваться в лингвистические детали).

Он столкнулся, мягко говоря, с недопониманием. Один из подписчиков журнала «Засiв», например, писал: «Змiнить мерзенний провопис, бо вiн страшенно мiшає поширюванню нашої книжки в народ, в село… Буква «ы» есть буква свята i нiчого її змiнювати на «и» – це ж безтолковщина, медвежья услуга нашему народу».

Известный русский публицист Н. Гиляров-Платонов так написал о «кулишовке», одном из первых вариантов фонетического правописания: «Племенной сепаратизм в азбуке, – заметьте даже в азбуке, не только в языке, – есть племенное умственное самоумерщвление… Сила – в единстве и в общении; в общении единственно возможны жизнь и развитие».

Опять-таки неожиданно для самостийников против них резко выступил человек, от которого они этого не ожидали. Уже старый классик украинской литературы Иван Нечуй-Левицкий (1838-1918) в 1912 году опубликовал книгу «Кривое зеркало украинского языка», в которой подверг резкой критике реформу правописания в частности и насаждавшиеся Грушевским галицко-польские нормы языка вообще.

«С такой амуницией в украинских журналах и книгах украинская литература далеко вперед не убежит, ибо весь этот галицкий и польский груз обломит нашу телегу. На мой взгляд, этот груз – просто мусор, засоряющий наш язык, – писал Нечуй-Левицкий. – Галицкая орфография смешна, диковинна и не покоится на каких-либо научных основаниях«. «И эту глупость премудрую, эти ребусы, – продолжает писатель, – зовут фонетическим правописанием». Обилие «i» в украинских текстах у современников вызывали ассоциации со стеклами, засиженными мухами. «С тучей точек над словами», – писал старик Нечуй. Особенно он протестовал против того, что его книги переиздаются таким варварским способом.

Но затем последовала революция, интернациональная ленинская политика, жестокая украинизация, которую большевикам помогал осуществлять… все тот же Грушевский, академик АН СССР, чей портрет некоторые из нас могут созерцать сейчас на 50-гривневых бумажках. Нужно ли удивляться, что в Советской Украине был принят тот же принцип письма, который утвердил австрийский парламент для Галиции в 1893 году?

А к тому же, постарались сделать так, чтобы никто не мог узнать обо всем, что мы здесь изложили. Не было жарких протестов юного Шашкевича, не было эмиграции Головацкого, не было «Кривого зеркала» Нечуя-Левицкого. Вот как описывает внедрение «фонетики» после первой революции в Малороссии сподвижник Грушевского филолог Агафангел Крымский: «I от настав 1905 рiк у Росiськiй iмперiї i дав пiдданцям волю друку, а українцям – волю друкувати своєю мовою i тою орфографiєю, яка їм до мислi…Всi українцi раптом тодi одкинули ненавидну «ярижку» i зачали писати справжнiм українським правописом, який вiдповiдав духовi нашої мови».

И многие так думают до сих пор.

А мы всего лишь хотели напомнить людям обо всех тех, о ком не пишут сейчас в официальных учебниках истории и языка. И об их борьбе за «азбучное единство» наших народов. 

Октябрь 1998 г.

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

Как становились украинцами

Речь не о доисторических трипольцах, которых авторы современных учебников по истории Украины, резво записали в самые первые украинцы.

Речь о том, что в истории каждой нации всегда появляются какие-то лица, которых впоследствии именуют «отцами нации», «провозвестниками национального пробуждения», «буревестниками национального самосознаия» – обычно последующие историки не скупятся на эпитеты.

Как ни странно, такие лица появились в украинской истории немногим более столетия тому назад, каковой факт камня на камне не оставляет от россказней о «скифах-украинцах» или «тысячелетней борьбе украинского народа за национальное освобождение».

В самом деле, почему в середине прошлого века неожиданно некие молодые люди, иногда чисто великорусского происхождения, стали «записываться» в украинцы? Что управляло ими? Романтика, чувство протеста, фрондерство, стремление убежать от реальности, польские «открытия» в области украинкой идеи?

В 1817 году в семье воронежского помещика родился сын, который до 16 лет не имел и понятия об Украине или украинском языке. В 1833 году он познакомился со всем этим в Харьковском университете и стал кое-что писать по-украински. «Любовь к малорусскому слову более и более увлекала меня; мне было досадно, что такой прекрасный язык, остается без всякой литературной обработки и, сверх того, подтверждается совершенно незаслуженному презрению». Так украинская культура получила выдающегося историка и писателя Николая Костомарова.

Или другой пример. В Орловской губернии в семье русского помещика Виленского родилась дочь, Мария. Девушка вышла замуж за украинского этнографа, Афанасия Марковича, сама стала писать по-украински. Так в литературе появилась украинская писательница, известная нам под псевдонимом «Марко Вовчок».

История делается конкретными людьми, хотя порой бывает сложно увидеть логическую взаимосвязь между деятельностью этих лиц и общей тенденцией истории.

Судьба российского подполковника Красовского в этом отношении весьма симптоматична.

Его отец, Афанасий Иванович Красовский, потомственный дворянин, генерал, состоял в дружеских отношениях с Николаем I, мать – Дарья Андреевна, урожденная Глазунова, была крупной помещицей Орловской губернии.

Перед их сыном, естественно, открывалось самое лучшее будущее, о котором только можно было мечтать. Красовский получил первоклассное образование в Пажеском корпусе. В августе 1840 года в чине прапорщика зачислен в гвардейский полк, дислоцированный в Санкт-Петербурге.

Здесь-то молодой прапорщик и познакомился с Тарасом Шевченко. Их встреча круто изменила судьбу богатого офицера. Красовский решил стать… украинцем.

Не сразу он перешел к конкретном воплощению в жизнь своей идеи. В его жизни еще была Крымская кампания. Красовский воевал на Дунае, был ранен. Затем ездил в Турцию, Сирию, Египет, Алжир. Путешествовал по Италии, Франции, Германии. Встречался с Гарибальди, приобрел где-то комплект революционных герценовских изданий.

В 1861 году в чине подполковника Красовский прибыл в Киев. В письме к жене, которая жила в то время в Ревеле, он сообщал, что устроился в «чисто украинскую школу» за городом, где подрядился преподавать рисование.

Там Красовский вплотную подобрался к осуществлению своей мечты стать украинцем. Он писал жене: «Деятельно занимаюсь изучением нравов и обычаев и в особенности языка родного края, а потому часто выезжаю в разные села, где уже приобрел в народе некоторую популярность, что мне по моим будущим видам и расчетам необходимо. Изучение языка уже принесло некоторую пользу…»

Каковы были его более далекие «виды» и планы, судить трудно. В ту пору страна бурлила из-за отмены крепостного права. 17 июня 1862 года Красовский, переодевшись в украинский национальный костюм, проник в расположение 4-го резервного батальона Житомирского пехотного полка, который использовался в то время для подавления крестьянских волнений.

В том же году военно-полевой суд при Киевском ордонансгаузе вынес приговор Красовскому: «Лишить дворянского достоинства, чинов, бронзовой медали в память войны… всех прав состояния и к смертной казни расстрелянием». Время действительно было суровым. Речь без всякого преувеличения шла о сохранении Российского государства.

Солдаты Житомирского полка подбросили ему в камеру записку: «Честь и слава чесному и славному страдальцу подполковнику малороссийскому! Наши малороссиянцы Вами гордятся…»

Абсолютно бесспорно, что пропаганда украинской национальной идеи, которую предпринял Красовский, вызывала определенное уважение «низов», но столь же бесспорно то, что и «украинские» верхи, и сами «низы» имели еще весьма слабое представление об украинском языке и украинской культуре. Сами идеи об Украине и украинцах, их языке и культуре были весьма смутны и расплывчаты. Даже Шевченко, как известно, писал свою прозу и свои самые сокровенные мысли доверял дневнику по-русски.

Заметим, что «малороссиянцы», выражающие свою благодарность «страдальцу малороссийскому», записку тем не менее сочинили на самом что ни на есть великорусском языке. Как свидетельствует современник тех событий Л.Потоцкий, киевские студенты носят «малороссийские костюмы, ездят по селам, узнают дух народа и разучивают народные песни».

Украинская идея еще только зарождалась.

В 1863 году чиновник для особых поручений Стафиевский направил киевскому генерал-губернатору Анненкову «Докладную записку», в которой сообщалось:

«В Киеве, Полтаве и Харькове существуют тайные общества неблагонамеренных, кои не принадлежат исключительно малороссийской нации, но только как бы обхохлачены наружно и прикрыты названием «громад», но в сущности суть ничто иное как последователи Искандера и, как можно предполагать, возрождения партии Михайлова».

Из «Записки» явственно следует, что царская администрация, если и предпринимала меры против этого движения, то не по причине особой этнической ненависти к украинцам, а потому что видела реальную угрозу существования самого государства. Ведь «украинскую идею» усиленно эксплуатировали как польские националисты, стремившиеся к восстановлению Польского государства и его господства над Украиной, так и радикальные революционеры, последователи Искандера (Герцена) и Михайлова.

А сами молодые люди Малороссии, с энтузиазмом двинувшиеся в народ с целью привития ему «национального самосознания», в этом своем порыве видели, наверное, лишь фронду, вызов самодержавию, романтическую борьбу с тоталитарным режимом. Все они искренне мечтали об облегчении жизни народа.

Знали бы они, к чему приведет этот романтический порыв и их самих, и их страну…
Февраль 1995

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница