Как становились украинцами

Речь не о доисторических трипольцах, которых авторы современных учебников по истории Украины, резво записали в самые первые украинцы.

Речь о том, что в истории каждой нации всегда появляются какие-то лица, которых впоследствии именуют «отцами нации», «провозвестниками национального пробуждения», «буревестниками национального самосознаия» – обычно последующие историки не скупятся на эпитеты.

Как ни странно, такие лица появились в украинской истории немногим более столетия тому назад, каковой факт камня на камне не оставляет от россказней о «скифах-украинцах» или «тысячелетней борьбе украинского народа за национальное освобождение».

В самом деле, почему в середине прошлого века неожиданно некие молодые люди, иногда чисто великорусского происхождения, стали «записываться» в украинцы? Что управляло ими? Романтика, чувство протеста, фрондерство, стремление убежать от реальности, польские «открытия» в области украинкой идеи?

В 1817 году в семье воронежского помещика родился сын, который до 16 лет не имел и понятия об Украине или украинском языке. В 1833 году он познакомился со всем этим в Харьковском университете и стал кое-что писать по-украински. «Любовь к малорусскому слову более и более увлекала меня; мне было досадно, что такой прекрасный язык, остается без всякой литературной обработки и, сверх того, подтверждается совершенно незаслуженному презрению». Так украинская культура получила выдающегося историка и писателя Николая Костомарова.

Или другой пример. В Орловской губернии в семье русского помещика Виленского родилась дочь, Мария. Девушка вышла замуж за украинского этнографа, Афанасия Марковича, сама стала писать по-украински. Так в литературе появилась украинская писательница, известная нам под псевдонимом «Марко Вовчок».

История делается конкретными людьми, хотя порой бывает сложно увидеть логическую взаимосвязь между деятельностью этих лиц и общей тенденцией истории.

Судьба российского подполковника Красовского в этом отношении весьма симптоматична.

Его отец, Афанасий Иванович Красовский, потомственный дворянин, генерал, состоял в дружеских отношениях с Николаем I, мать – Дарья Андреевна, урожденная Глазунова, была крупной помещицей Орловской губернии.

Перед их сыном, естественно, открывалось самое лучшее будущее, о котором только можно было мечтать. Красовский получил первоклассное образование в Пажеском корпусе. В августе 1840 года в чине прапорщика зачислен в гвардейский полк, дислоцированный в Санкт-Петербурге.

Здесь-то молодой прапорщик и познакомился с Тарасом Шевченко. Их встреча круто изменила судьбу богатого офицера. Красовский решил стать… украинцем.

Не сразу он перешел к конкретном воплощению в жизнь своей идеи. В его жизни еще была Крымская кампания. Красовский воевал на Дунае, был ранен. Затем ездил в Турцию, Сирию, Египет, Алжир. Путешествовал по Италии, Франции, Германии. Встречался с Гарибальди, приобрел где-то комплект революционных герценовских изданий.

В 1861 году в чине подполковника Красовский прибыл в Киев. В письме к жене, которая жила в то время в Ревеле, он сообщал, что устроился в «чисто украинскую школу» за городом, где подрядился преподавать рисование.

Там Красовский вплотную подобрался к осуществлению своей мечты стать украинцем. Он писал жене: «Деятельно занимаюсь изучением нравов и обычаев и в особенности языка родного края, а потому часто выезжаю в разные села, где уже приобрел в народе некоторую популярность, что мне по моим будущим видам и расчетам необходимо. Изучение языка уже принесло некоторую пользу…»

Каковы были его более далекие «виды» и планы, судить трудно. В ту пору страна бурлила из-за отмены крепостного права. 17 июня 1862 года Красовский, переодевшись в украинский национальный костюм, проник в расположение 4-го резервного батальона Житомирского пехотного полка, который использовался в то время для подавления крестьянских волнений.

В том же году военно-полевой суд при Киевском ордонансгаузе вынес приговор Красовскому: «Лишить дворянского достоинства, чинов, бронзовой медали в память войны… всех прав состояния и к смертной казни расстрелянием». Время действительно было суровым. Речь без всякого преувеличения шла о сохранении Российского государства.

Солдаты Житомирского полка подбросили ему в камеру записку: «Честь и слава чесному и славному страдальцу подполковнику малороссийскому! Наши малороссиянцы Вами гордятся…»

Абсолютно бесспорно, что пропаганда украинской национальной идеи, которую предпринял Красовский, вызывала определенное уважение «низов», но столь же бесспорно то, что и «украинские» верхи, и сами «низы» имели еще весьма слабое представление об украинском языке и украинской культуре. Сами идеи об Украине и украинцах, их языке и культуре были весьма смутны и расплывчаты. Даже Шевченко, как известно, писал свою прозу и свои самые сокровенные мысли доверял дневнику по-русски.

Заметим, что «малороссиянцы», выражающие свою благодарность «страдальцу малороссийскому», записку тем не менее сочинили на самом что ни на есть великорусском языке. Как свидетельствует современник тех событий Л.Потоцкий, киевские студенты носят «малороссийские костюмы, ездят по селам, узнают дух народа и разучивают народные песни».

Украинская идея еще только зарождалась.

В 1863 году чиновник для особых поручений Стафиевский направил киевскому генерал-губернатору Анненкову «Докладную записку», в которой сообщалось:

«В Киеве, Полтаве и Харькове существуют тайные общества неблагонамеренных, кои не принадлежат исключительно малороссийской нации, но только как бы обхохлачены наружно и прикрыты названием «громад», но в сущности суть ничто иное как последователи Искандера и, как можно предполагать, возрождения партии Михайлова».

Из «Записки» явственно следует, что царская администрация, если и предпринимала меры против этого движения, то не по причине особой этнической ненависти к украинцам, а потому что видела реальную угрозу существования самого государства. Ведь «украинскую идею» усиленно эксплуатировали как польские националисты, стремившиеся к восстановлению Польского государства и его господства над Украиной, так и радикальные революционеры, последователи Искандера (Герцена) и Михайлова.

А сами молодые люди Малороссии, с энтузиазмом двинувшиеся в народ с целью привития ему «национального самосознания», в этом своем порыве видели, наверное, лишь фронду, вызов самодержавию, романтическую борьбу с тоталитарным режимом. Все они искренне мечтали об облегчении жизни народа.

Знали бы они, к чему приведет этот романтический порыв и их самих, и их страну…
Февраль 1995

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

Кто придумал самостийность?

Мифы и исторические легенды в нашей жизни играют гораздо более значительную роль, чем это может показаться. Выдуманные когда-то сказки настолько прочно укореняются в сознании, что мы с трудом верим, когда нам объясняют, как мы заблуждаемся.

Например, мы свято убеждены, что был на Руси некий смелый воздухоплаватель чуть ли не в ХVI веке. Уже много раз доказывалось, что легенда эта – плод талантливой и дерзкой мистификации Александра Сулакадзева. Тем не менее, этот вымысел вот уже два столетия гуляет по страницам отечественной печати.

А почему лаврами создателя Русской державы народная память наделяет Ивана Грозного? Ведь честь эта по праву принадлежит другому Ивану Васильевичу – деду Грозного – Ивану III.

А уж то, что Аляску продала Америке Екатерина II, знает, наверное, каждый. И мало кто задумывается, как это императрицу угораздило скончаться (1796) почти за три четверти века до прискорбного события (1867). Но сколько бы ни писали, что от Аляски мы освободились в правление Александра II «Освободителя», впоследствии убиенного народовольцами, мысль, что продажу совершила немка-императрица, уже неизгладима из народного исторического сознания. И группа «Любэ», требуя Аляску «взад», все равно будет петь: «Екатерина, ты была не права!»

Однако роль мифов часто не столь забавна, и безобидна, как в приведенных выше случаях. Порой они выступают в качестве основы для возведения мощного фундамента какой-нибудь очередной идеологии. И когда эту идеологию отправляют на свалку новаторам приходится изрядно потрудиться над тем, чтобы прочно сидящие в народной душе легенды и мифы были должным образом развенчаны и уничтожены.

В годы последней по времени перестройки средства массовой информации приложили массу сил для разгрома «идолов сознания» предыдущей эпохи. И даже не заметили, как на месте старых, поверженных кумиров встали новые идолы, вместо вытравленных из массового сознания легенд (там, где это удалось) взошли новые мифы и предания.

Например, что в годы Советской власти, якобы, исчезли с лица земли до полусотни народов. Явный вздор. Или, что в Белой армии, в отличие от Красной, не награждали солдат за братоубийственную бойню. На самом деле, как это ни прискорбно, награждали. И даже большим количеством медалей.

Особенно много таких сказок внедряется по поводу истории Украины. Тем более, что, положа руку на сердце, из-за отвратительного качества учебников, сочинявшихся в Киеве в годы нашей юности, историю древних малорусских земель многие учили более чем посредственно.

Теперь приходится выслушивать, что под желто-блакитным флагом ходил еще «украинский» князь Святослав. Что арийцы – другое название украинцев. Или то, что гуннского вождя Аттилу на самом деле звали Богдан Гатыло. Многие верят.

Когда-нибудь, в эпоху очередной перестройки – я думаю, что не в таком уж отдаленном будущем – новые «Взгляды» и «Огоньки», засучив рукава, возьмутся лихо разгребать завалы дров, наломанных отцами. Сначала московская, а затем и провинциальная публика, которая гневно стучит сейчас по столу и мечет проклятия в адрес Брежнева и Сталина, вопя: «От нас скрывали подлинную правду», довольно скоро узнает правду, еще более подлинную, и будет тогда бить себя в грудь, оправдываясь на излюбленный мотивчик «Московских новостей»: «Мы не знали, что мы не знали». И никто не упрекнет себя в собственном легковерии и отсутствии элементарной логики.

И немало не стесняясь, ниспровергнут нынешних кумиров, как уже не раз бывало на Руси. И повлекут «на Ручай» привязанными к конскому хвосту теперь уже не языческих богов, а «архитекторов перестройки». И, несомненно, воздвигнут новых «болванов» «по местомъ иде же кумиръ Перунъ и прочии». И новое поколение будет опровергать новые мифы.

В пору очередного всеобщего «прозрения» это будет нетрудно. Гораздо труднее докричаться до разума сейчас – когда мозги еще задурманены перестроечными легендами. Но мы все же попытаемся.

Речь пойдет о «тысячелетней борьбе народа за самостийность». А толчком к этой статье послужил исторический сборник «Україна: культурна спадщина, національна свідомість, державність. Випуск I». Это солидная книга, выпущенная киевским издательством «Наукова думка» на высоком научном уровне, что, к сожалению, не такое уж частое явление в наши дни. Среди авторов статей такие заметные фигуры, как нынешний министр культуры Украины Иван Дзюба и немецкий ученый, крупный специалист по истории не только Украины, но и всего нашего большого Отечества – Андреас Каппелер.

Это отступление об уровне сборника нужно еще и для того, чтобы никто не заподозрил автора – вашего покорного слугу – в антиукраинских настроениях за то, что он пользовался фактами из этой, изданной уж «в самостийной Украине» книги.

Наше внимание привлекла статья Ярослава Грыцака «До генези ідеі політичної самостійності України» (С. 119-143). В ней очевидно, исходя из соображений научной объективности, автор приводит целый ряд фактов, весьма нежелательных для насаждаемой ныне идеологии, что само по себе достаточно смело в наше, не склонное к терпимости время.

Можно посоветовать всем, кто считает, себя честным интеллигентом, непременно ознакомиться с подобными работами по истории, ибо доподлинно не зная прошлого своей земли, как можно критически воспринимать то, что чаще всего сочиняют об истории Украины?

Вернемся к Ярославу Грыцаку. В своей статье он задался мыслью отыскать, кто же первым пустил в оборот идею о политической независимости «соборной», то есть единой Украины.

Расхожее мнение не право, полагая, что у истоков этой идеи стоят Хмельницкий или Мазепа. «В последнее время в украинской исторической науке за рубежом появился ряд исследований, авторы которых, исходя из анализа конкретных реалий ХVII- ХVIII вв. в широком общеевропейском контексте, отказывают обоим гетманам в праве называться предтечами самостийницкого движения». В подтверждение этих слов Я. Грыцак, в частности, ссылается на книги такого признанного авторитета, как Орест Субтельный. Действительно, в документах Хмельницкого или Мазепы нет ничего, что говорило бы об их стремлении видеть Украину политически независимым государством.

Нельзя обнаружить ничего подобного и в 1848 году, в тот краткий период (277 дней), когда во Львове возникло движение за придание Галичине статуса автономии в составе Австрийской империи. Добавим, что во многом это движение было инспирировано самими австрийскими властями.

Именно тогда впервые появилось желто-синее знамя, похожее на нынешний государственный украинский флаг. Злые языки даже поговаривают, что австрийская императрица сама придумала его, соединив в одном знамении старый галицкий красно-синий флаг и черно-желтый флаг Габсбургов.

Выдающийся мыслитель, духовный лидер украинского движения конца ХIХ века Михаил Драгоманов (1841-1895) также не был сторонником самостийности. «М. Драгоманов, пишет Я. Грыцак был последовательным противником теорий, которые на практике приводили бы к созданию больших централизованных государственных образований. По этой же причине он активно критиковал и марксистскую теорию. Политическим идеалом Драгоманова было федеративное устройство общества… Поэтому он отрицал необходимость создания самостийного украинского государства, выдвигая вместо этого программу федерализации Российской и Австро-Венгерской империй».

Деятели украинской культуры в Малороссии, входившей в состав Российского государства, вообще не выдвигали никакой политической программы для своего движения. «Старая Киевская громада», организация украинской интеллигенции, членами которой были М. Ковалевский, М. Лысенко, М. Старицкий, П. Чубинский и др., в 1886 году были вынуждены разорвать отношения с Драгомановым, считая его политическую деятельность вредной.

Когда молодые студенты Киевского университета обратились к лидеру Старой громады, видному украинскому филологу и педагогу Павлу Житецкому (1836-1911) с вопросом «что делать», то услышали в ответ: «Если хотите работать для украинского народа, становитесь первоклассными учеными и пишите ваши труды по-украински. Тогда волей-неволей и иностранцы выучат украинский язык, чтобы познакомиться с вашими трудами. А сейчас самое полезное для украинской идеи – это украинский театр».

Против идеи самостийности выступали и молодежные организации. Один из членов «гуртка політиків» Константин Арабажин (1866-1929) впоследствии – профессор Рижского университета, переводчик на украинский язык произведений Л. Толстого, Ги де Мопассана и др., писал в № 23 журнала «Народ» за 1890 год: «Нам же, скажем откровенно, не нужна Украина ни шляхетская, ни польская, ни буржуазная. Мы не думаем заводить и своего собственного государственного централизма, и не важно нам то, какой держиморда потянет нас в кутузку, и на каком языке он расскажет нам, что права человека не про нас писаны».

Не говорили о самостийности и так называемые «австрофилы»: известный украинский историк, археолог и этнограф Владимир Антонович (1834-1908) и писатель Александр Конисский (1836-1900), отошедшие от «Старой громады». Скорее, они мечтали о присоединении Малороссии к австрийской Галичине и возлагали надежды на войну Австрии с Россией.

Летом 1891 года в Малороссии возникло Тайное братство тарасовцев, куда входили, в частности, Михаил Коцюбинский и Борис Гринченко. Тарасовцы также отбрасывали идею самостийности.

Бориса Гринченко (1863-1910) – писателя, литературоведа, этнографа, историка, публициста, издателя, педагога, одно время преподававшего в Донбассе – в сельской школе под Алчевском (Коммунарском), автора первой украинской книги для чтения в школе и составителя знаменитого «Словаря украинского языка» – вряд ли кто заподозрит в отсутствии или недостатке украинского патриотизма. Тем не менее, в своих «Листах з України Наддніпрянської» (1892-1893) В. Гринченко писал: «Украина поделена теперь между тремя государствами (Россия, Австрия, Венгрия) и давно избавилась от всех автономистких своих форм. Теперь она находится в таком положении, что ни про какие планы политического характера ей нельзя и думать, и всякие мысли в этом направлении были бы настолько комедийным донкихотством, что ничего кроме смеха или упрека не могли бы вызвать среди патриотической украинской интеллигенции, даже если бы и появились». А достижение своих целей тарасовцы связывали с пребыванием Украины в составе Российской державы.

Самым конфузным моментом в истории самостийничества является тот факт, что впервые идея создания украинского государства прозвучала со страниц берлинского журнала «Гегенварт». В номере журнала за январь 1888 года была напечатана статья немецкого философа Эдуарда фон Гартмана, в которой предлагался план создания из украинских земель «Киевского королевства» с целью ослабления России. Для австрийских, российских и немецких политических кругов, среди которых статья Гартмана вызвала большой резонанс, уже тогда не было секретом, что появление статьи было спланировано самим прусским канцлером Бисмарком».

Иван Франко (1856-1916) писал по поводу тех, кто уделял слишком большое внимание этой статье: «А то, что Бисмарк со своим Гартманом… иногда интересуются нами… Боже мой, вот кажется, что этот интерес Бисмарка и его креатур должен быть скорее воспринят со стыдом как самое лучшее свидетельство нашего бессилия».

На самой Украине самостийническая идея впервые возникла в рядах РУРП (Руська-українська радикальна партія). РУРП – фактически первая украинская политическая партия – была создана в Галичине в 1890 году. Члены РУРП придерживались социалистических позиций, но с самого начала партию раздирали внутренние противоречия. Старших радикалов – «драгомановцев» возглавляли Иван Франко и Михаил Павлык (1853-1915), видные украинские писатели, публицисты, общественные деятели. В группу молодых радикалов – «марксовцев» (в отличие от Драгоманова они считали себя сторонниками К. Маркса) входили Вячеслав Будзиновский (1868-1935), Юлиан Бачинский (1870-?), Семен Витык (1876-?), Владимир Охримович (1870-1931) и др.

На первом съезде РУРП в октябре 1890 года В. Будзиновский предложил включить в максимальную часть партийной программы требование создания собственного национального государства. Это не встретило поддержки со стороны членов партии, а Иван Франко, один из основателей и лидер РУРП, категорически возражал против этого пункта.

В следующем году вече галицких украинцев в Вене (любопытно, что опять за границей) восприняло идею самостийности. Редакция «Народа» в лице И. Франко и М. Павлыка назвала программу венских радикалов «абсурдом», основанным на «фикции государственности». Свое крайне негативное отношение к этой идее выразили М. Драгоманов и украинский литературовед и публицист Остап Терлецкий (1850-1902).

Когда в начале 1890-х гг. Драгоманов жил в Вене, Будзиновский и Левицкий пытались склонить его на сторону самостийников. Но тщетно. До самой кончины духовный вождь украинского национального движения Михаил Драгоманов оставался категорическим противником самостийничества.

Единственный, кто поддержал предложение Будзиновского на 1 съезде РУРП – Юлиан Бачинский – вынужден был признаться: «Я знал, что выступить перед украинской публикой, в то время сразу, без различных вступительных, приготовительных оговорок с идеей об украинском государстве – означало сделать из себя посмешище» в 1893 году Ю. Бачинский написал первые части своей работы «Украина ирредента». «Ирредента» – по-итальянски «неосвобожденная». Ирредентизмом политологи называют разновидность сепаратизма, при которой борьба идет не просто за отделение части территории одного государства, но и за присоединение этой части в другому государству, воссоединение этнических однородных земель в одной державе.

Несколько лет эту книгу, первую книгу, где изложена идея политической самостоятельности Украины, Бачинский не мог нигде напечатать. Иван Франко наотрез отказался написать рецензию на книгу. Драгоманов за год до смерти резко раскритиковал это творение Бачинского.

Конфликт между «старшими» и «младшими» радикалами дошел до того, что Будзиновский не здоровался с Франко, а Франко в частной беседе высказал мысль, что Будзиновский закончит жизнь во Львовском сумасшедшем доме.

К слову, Будзиновский умер в 1935 году во Львове. Сведениями о более точном месте кончины мы не располагаем, нет их и в статье Грыцака. Справедливости ради здесь следует отметить, что Юлиан Бачинский и другой «молодой» радикал Семен Витык, поверив в украинское возрождение 20-30-х годов, приехали в УССР, но потом исчезли в глубинах ГУЛАГа.

После смерти Драгоманова ситуация изменилась. На IV съезде РУРП (декабрь 1895 г.) Бачинский предложил указать конечной целью «самостийну Украину». Дискуссия была вялой. Франко хмуро отмалчивался. Павлык заметил, что это идет вразрез с принципами Драгоманова. Кроме того, он высказал мысль, что мол, говоря о единстве Украины, нелишним было бы посоветоваться с жителями Надднипрянщины. Это вызвало приступ ярости у Бачинского: «А что касается надднипрянцев, то, если ждать пока они бросят клич на борьбу за политическую независимость украинского народа, то будете ждать этого целую жизнь и не дождетесь!» (довольно характерный пример отношений галичан к Востоку Украины: мол, мы все решим за них).

Тогда в преддверии 1896 года предложение Бачинского было принято съездом. Именно это время и считают датой начала самостийнической идеи.

А что касается, якобы, «тысячелетнего стремления» украинского народа напрочь отмежеваться от России и создать собственное государство… То в свете вышесказанного, пожалуй, стоит задуматься, не является ли это положение из ряда тех же историко-идеологических мифов?

В конце ХIХ века на позиции самостийничества перешли некоторые тарасовцы – Иван Липа и Николай Михновский, автор лозунга «Украина для украинцев». Изменил свою точку зрения на политическую независимость Украины и Иван Франко в последние годы жизни. Бачинский уверял, что если бы сам Драгоманов прожил еще несколько лет, то и он стал бы самостийником. Когда в 1991 году в послеавгустовском и преддекабрьском угаре Украина отмечала 150-летний юбилей М. П. Драгоманова, почему-то в эфире звучала лишь эта весьма спорная мысль Бачинского. А вот книги, написанные Драгомановым в защиту славянского единства, против национализма как-то позабылись.

Хотя, скорее, можно допустить, что шестидесятилетний писатель выжил из ума, нежели такой же по возрасту философ чуть не дорос до понимания «великой идеи».

Затяжной кризис обеих империй, мировая война и цепь революций увеличили число самостийников на Украине. Но еще долгое, долгое время, даже после Центральной Рады самостийникам так и не удавалось обратить в свою веру большинство своего народа. Украинский писатель, глава правительства Центральной Рады Владимир Винниченко (1880-1951) вынужден был с болью и горечью признать после бегства Рады из Киева: «Я в то время уже не верил в любовь народа к Центральной Раде. Но я никогда не думал, что могла быть в нем такая ненависть. Особенно среди солдат. И особенно среди тех, кто не мог даже говорить по-русски, а только по-украински, кто, значит, был не латышами и не русскими. С каким пренебрежением, злостью, с какой мстительной издевкой они говорили о Центральной Раде… И это была не случайная сценка, а общее явление от одного конца Украины до другого».

Украинскую историю невозможно читать без брома. Эту мысль мы встречаем в дневнике Владимира Винниченко. Можно лишь представить себе, как расстраивался и нервничал горячо любивший родину писатель, когда изучал историю Украины.

Историю, где были и гетман Богдан Хмельницкий, присягнувший русскому царю, и другой гетман – Петро Дорошенко, принявший подданство турецкого султана. Один украинец – Иван Выговский – изменяет духу Переяславской Рады, тут же другой украинец – Яков Барабаш поднимает силы запорожцев против изменника. Иван Мазепа вновь идет против России, но он не в состоянии убедить в своей правоте всех казаков: запорожский полковник Игнатий Галаган активно участвует в разрушении изменнической Сечи. Один украинский писатель, Владимир Винниченко, возглавляет правительство Центральной Рады, сын другого украинского писателя, Михаила Коцюбинского становится первым военными министром Советской Украины и в боях сражается против Винниченко.

Где та шкала, по которой можно определить, кто из них больше любит свою Украину? На каких весах можно взвесить, чья любовь к родине была более весома? Или Юрий Коцюбинский меньше украинец, чем поляк Мазепа?

Единственное, что мы можем сделать, это напомнить тем, кто готовит новое идеологическое варево из новых и старых исторических мифов, и тем, кто готов его сразу же поглотить: на Украине всегда чтили решения, принятые предками в январский день 1654 года в Переславле. Линия Мазепы и Бачинского, Петлюры и Бандеры, скорее, была здесь исключением. А линия, которую представляют Николай Гоголь и Пантелеймон Кулиш, Михаил Драгоманов и Юрий Коцюбинский, кому и в кошмарном сне не приснились бы таможни между Россией и Украиной, эта линия никогда не прерывалась на Украине.

Январь 1994 г.

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

Украинцы в борьбе за двуязычие

«Мы должны помнить, что в мировой практике двуязычия сейчас нет», – провозгласил поэт-перебежчик Дмытро Павлычко на сессии Верховной Рады, принявшей «Закон о языках» в 1989 году.

И вот уже пять лет националисты хватаются за этот более чем сомнительный тезис, когда речь заходит о признании русского языка в качестве официального. Ну не бывает в природе двуязычия. Даром что в четырех десятках стран два и более официальных или государственных языков – в каждом конкретном случае националисты проявляют чудеса изобретательности только чтобы доказать, что двуязычие это лишь привиделось шовинистам. Нет его и не было никогда.

В самом деле, крайне конфузно выходит – вроде как стремимся в цивилизованный свет, но свет этот как-то резко бьет по глазам своей демократичностью и толерантностью в отношении языковых и национальных меньшинств. Приходится сильно зажмуриваться и кричать, мол, ничего не вижу!

Очень часто в жарких дебатах националисты обращаются к украинской истории, извлекая оттуда то один, то другой аргумент в пользу своих теоретических построений. Постоянно прибегают они к историческим примерам и в спорах о языке.

Но лишь вследствие общего недостаточного знания истории Украины мы не обращаем внимания на то, что история – плохой союзник для националистов.

Есть там, в глубинах украинской истории, эпизод, крайне неудобный для современных львовских и киевских политиков. Эпизод, когда украинские патриоты отчаянно сражались – за что бы вы думали? – за двуязычие.

13 марта 1848 года в Вене вспыхнуло народное восстание. Правительство Меттерниха пало. Император Фердинанд I провозгласил демократические свободы и пообещал конституцию. 15 марта восстал Будапешт. Пламя этого движения охватило всю Австрийскую империю.

Через месяц, 13 апреля на далекой окраине империи, в Галичине, в городе Львове (официальное название Лемберг) польская часть населения создала свой тогдашний «Совет» – Центральную раду народову. По ее образу и подобию украинская часть населения также сформировала свой орган – Головну руську раду. (Сами украинские галичане именовали себя тогда русинами, рутенами, а язык свой называли «руським»).

Первым документом Руськой рады, принятым 19 апреля 1848 года, было «Прошение руського народа в Галиции через руки его превосходительства графа Францишка Стадиона, губернатора галицького, его величеству императору и царю Фердинанду поданое».

Язык заголовка оставлен в подлинном виде. Это к вопросу о том, что представлял из себя литературный украинский язык Львова того времени. Как видим, галичане не считали зазорным стремиться к сближению с великорусским языком. Для удобства восприятия, чтобы не вносить путаницы, их язык ниже будет называться «украинским».

Начиналось это «Прошение», пожалуй, несколько излишне верноподданически: «Ваше величество! Среди общей радости всех людей и народов, что живут под властью вашего величества, смеем и мы, жители Восточной Галичины, приблизиться к вашему престолу и наипокорнейше поблагодарить за конституцию, обещанную всем народам Австрийской империи».

В приложении в семи пунктах они просили «заведения украинского языка во всех сельских и городских школах тех округов, где украинцы составляют некоторую группу или большинство, заведения украинского языка в высших школах этих же округов, публикации всех государственных и краевых законов и кайзеровских постановлений, помимо немецкого и польского, также на украинском языке, кроме того, чтобы урядники в Галичине знали также и украинский народный язык».

Сейчас националисты, щурясь на белый свет, и страдая от внезапного приступа слепоты и беспамятства, нарочито недоуменно вопрошают на всех круглых столах, встречах и конференциях: «А що то за диво таке – «друга офiцiйна мова», або «двомовнiсть?» Однако их предки, как оказывается, знали, что такое двуязычие предельно ясно, а их программа, изложенная в 1848 году, сохранила актуальность и ныне. Но… для русского языка в современной Украине. Так что русскоязычное население не изобретает велосипед, требуя официального двуязычия. Явление это для украинской земли на самом деле весьма привычно.

9 мая 1848 г. в Вене министр Пиллерсдорф подписал кайзеровский ответ «Ан ди рутенише Ферзаммлюнг ин Лемберг» («Украинскому собранию во Львове»): «Присланную мне от галицкого губернатора, обращенную его величеству петицию живущих в Львове и знаменитых своим духовным образованием и своим социальным положением украинцев передал я его величеству, который благодаря ей с радостью убедился в искренней и верной склонности украинского народа в Галичине кайзеровскому дому и монархии, в его благодарности за добрые дела, уделенные ему наивысшей лаской».

В отношении языка дозволялось утверждение украинского языка во всех народных школах, где преобладает украинское население. Правда, там, где преобладает польское, оставлен польский язык в качестве языка преподавания.

Герр министр не смог удержаться и от некоторой горькой пилюли. Он писал галичанам: «Так как украинский язык на нынешнем уровне своего развития не годится еще полностью для преподавания наибольшего числа научных предметов», украинский язык будет вводиться в высших школах по мере изучения украинцами своего языка и по мере его развития.

Было такое в украинской истории. Но обратите внимание на даты! От прошения о двуязычии до его воплощения в жизнь, пусть и не в полной мере, прошло 20 (двадцать) дней. А ведь министр Пиллерсдорф ничего не обещал галичанам в своей предвыборной программе на эту тему. И ведь это в Австрии XIX века, когда еще не было ни «Декларации прав человека», ни Хельсинских соглашений, ни четко разработанных демократических принципов.

Какой же век сейчас на Украине?

Январь 1996 г.

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

«Наші внутрішні роздори й постійні незгоди тяжко вдарили нас самих…»

(125 лет со дня подписания Эмского указа)

125 лет тому назад российский император Александр II, пребывая на водах в немецком городе Эмсе, подписал указ, навечно вошедший в историю украинского языка. Эмский указ ограничивал ввоз в Россию напечатанных за рубежом “книг и брошюр, издаваемых на малороссийском наречии”; разрешал в пределах России издавать “на том же наречии” лишь исторические документы и произведения изящной словесности. При этом особо запрещалось печатать на украинском языке сценические произведения и тексты песен.

Две даты (Эмский указ 1876 г., так же как и более ранний Валуевский циркуляр 1863 г.) навсегда вошли в святцы радикально-националистического движения, известного как “самостийничество”. Всегда, когда речь заходит об ущемлении царизмом украинского языка, непременно всплывают эти даты. Не каждый украинский историк берет сейчас на себя смелость объективно изложить все, связанное с ними – настолько велико сакральное отношения к этим двум указам.

Между тем, кое-какие пояснения приводить следовало бы. В июле 1863 г. министр внутренних дел Петр Валуев уведомил министра народного просвещения Александра Головнина о том, что он временно запретил публикацию на украинском языке все, кроме “изящной литературы”: книги духовного содержания, учебники, научную литературу и др. Объяснялось эта мера бушевавшим в то время польским вооруженным восстанием. По мнению Валуева, украинское движение “совпадает с политическими замыслами поляков и едва ли не им обязано своим происхождением, судя по рукописям, поступившим в цензуру”.

Головнин открыто протестовал против решения Валуева, которое официальной силы, строго говоря, не имело и было отменено год спустя. Этот документ вошел в историю прежде всего одной фразой: “Никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может”. Эта фраза содержится во всех учебниках по украинской истории.

Впрочем, для объективных историков так же секретом никогда не было и то, что Валуеву… эти слова не принадлежат. Он всего лишь цитирует одно из мнений, бытовавших в среде “большинства малороссиян”.

Выдающийся украинский церковный и политический деятель Иван Огиенко в своей “Истории украинского литературного языка” (Виннипег, 1949) честно признает: “Вновь наши внутренние раздоры и постоянные ссоры тяжело ударили по нам самим, поскольку всем было ясно, что историческая часть Валуевского указа отражала только наши собственные недоразумения”. А сам указ “как бы удовлетворил публичные заявления многих украинцев”, – пишет Огиенко.

Он даже приводит в пример Николая Костомарова, украинского патриота, историка (пусть и русского по происхождению), некогда умеренного революционера, который в те годы уже с резко охранительных позиций доказывал, что политически опасно для империи развивать украинский язык.

История фактически повторилась и 13 лет спустя. В начале 70-х украинское движение получило новый стимул. В Киеве в 1872 г. открылся Юго-Западный отдел Императорского Географического общества, который объединил большое число деятелей украинского национального возрождения. В городах появились – пусть и немногочисленные – “Громады”, в основном культурологические и этнографические украинские общества, которые весьма заметно стали склоняться к социализму.

“Как это часто случается, самые ярые враги украинцев находились в украинской же среде”, – пишет историк Орест Субтельный. Тогда на авансцену вышел уже пребывающий на покое полтавский помещик Михаил Юзефович, немало сделавший для издания украинских исторических документов и для развития “Громад”. Он был “ззамолоду щирим українцем”, как подчеркивают источники.

Юзефович забил тревогу и стал говорить о том, что украинское движение инспирируется извне, немцами и австрияками. Автор книги “Украинское движение”, вышедшей в Берлине в 1925 г., А. Царинный (есть основания предполагать, что это – псевдоним известного историка Андрея Стороженко) занимал категорическую позицию, направленную против самостийников. Почему-то сейчас, когда к нам вернулись запрещенные ранее книги украинских историков-самостийников, по-прежнему сохраняется негласное табу на целый пласт антисамостийнической литературы. Так вот, Царинный осуждает Юзефовича: “Он смешал малорусский национальный патриотизм с украинским национализмом, и, вместо того, чтобы выяснить перед правительством разницу этих двух течений, он их отождествил”.

Итогом хлопот Юзефовича стало закрытие отдела Географического общества, а видный “громадовец” историк и филолог, социалист Михаил Драгоманов покинул Украину и много сил положил за границей, привлекая внимание Западной Европы к положению украинского языка в Российской империи. На Международном литературном конгрессе в Париже в июне 1878 г. Драгоманов выступил с докладом, посвященным Эмскому указу. Будучи человеком глубоко порядочным, членом большой талантливой семьи (брат писательницы Олены Пчилки, дядя поэтессы Леси Украинки), Драгоманов пользовался огромным авторитетом за границей, и его деятельность, направленная против Эмского указа, причиняла большую головную боль царскому правительству.

Историки не сходятся во мнениях о том, насколько серьезны были последствия указа для украинской культуры. Бесспорно, что выполнялся он отнюдь не тщательно, и нарушали его часто как раз правительственные органы. Но вот принес ли пользу России Эмский указ – весьма сомнительно. Даже яростные противники самостийничества – тот же Царинный или автор книги “Происхождение украинского сепаратизма” (Нью-Йорк, 1966) историк-эмигрант Николай Ульянов – оба категорически утверждают, что ничего кроме вреда для России детище “царя-освободителя” не принесло.

“Указ 1876 г. никому кроме самодержавия вреда не принес. Для украинского движения он оказался манной небесной. Не причиняя никакого реального ущерба, давал ему долгожданный венец мученичества… Будь это в какой-нибудь богатой политическим опытом европейской стране, вроде Франции, администрация уладила бы дело без шума, не дав повода для разговоров и не вызывая ненужного недовольства. Но русская правящая среда такой тонкостью приемов не отличалась. Кроме циркуляров, приказов, грозных окриков, полицейских репрессий, в ее инструментарии не значилось никаких других средств”, – пишет Ульянов. К сожалению, сейчас порой кажется, что современные наследники благородного Драгоманова в борьбе против последствий Эмского указа пытаются применять те же не самые благородные методы.

Май 2001 года

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

Иван Франко о союзе с Россией

Нынешний год, начавшись 340-летием Переяславской Рады, видимо, проходит под знаком этого собрания. Крупным явлением стала научная конференция, посвященная юбилею. Ряд статей на эту тему был опубликован во многих газетах, в том числе и «ДК».

Сейчас дух Переяславской Рады сквозит и в каждой публикации на тему о предстоящем подписании украинско-российского договора о дружбе и сотрудничестве. Пожалуй, лишь тема официального двуязычия вызывает реакцию, более истеричную, нежели тема «новоi Переяславскоi угоди».

В кампании по очернению Переяславской Рады задействованы бодрые ряды историков, многие из которых сделали себе карьеры за труды противоположного содержания. Пишутся речи, статьи, брошюры, снимаются фильмы, клепаются радиопередачи на эту тему.

Свою лепту внесли сюда и некоторые дончане. Например, на страницах соответственно либерального и националистического изданий порцию грязи на 1654 и последующие годы вылили крупные «специалисты» по истории русско-украинских отношений Ислам Баширов и Александр Боргардт.

Всем этим очень крупным спецам, видимо, менее крупного (его почему-то не принимают нынче во внимание) – классика украинской литературы, историка и общественного деятеля Ивана Франко.

Эта небольшая рецензия была написана 85 лет тому назад, в 1909 году.

Украинский публицист и писатель Мыхайло Павлык (1853 – 1915) отыскал затерявшийся где-то в корректорских гранках фрагмент незаконченной работы лидера украинской интеллигенции конца XIX века, выдающегося мыслителя Михаила Драгоманова и опубликовал его в 1909 году во Львове. По мнению издателя, из работы Драгоманова можно сделать вывод о необходимости скорейшего отделения Украины от России – «якнайшвидше, за всяку цiну, поки ще час…»

Павлык и Франко долгое время были друзьями и соратниками. Но несмотря на это, принцип «истина дороже» заставил Франко категорически не согласиться с мнением своего друга. «Как обычно, так и здесь М. Павлык, ссылаясь на М. Драгоманова, является наихудшим толкователем его слов и мыслей», – пишет Франко. «Ни один умный человек, у которого есть хоть капля политического здравого смысла, и тем более М. Драгоманов, не мог даже в самой буйной фантазии рисовать себе возможность «отделить и отгородить украинскую землю от России». Кто хоть немного знает этнографические границы между украинским и великорусским, и другими смежными с ними народами, тот может только удивиться наивности публициста, который такую фантазию выдает за постулат умного политика».

«Конечно, Московщина грубо нарушала свободные казацкие порядки, душила свободу слова и мысли, наконец, в конце XVIII века закрепостила значительную часть украинского крестьянства. И все-таки не надо забывать , что московское правительство в то же время сумело укротить татарскую орду, которая на протяжении 300 лет почти непрестанно пускала кровь из украинского национального организма и с которой польское правительство никак не могло совладасть; преодолело турецкое влияние на северном берегу Черного моря и вытеснило турок за Дунай; и что самое важное – уничтожило Польшу как государственную организацию, а продержав польское королевство в течение 15 лет при конституционно-автократическом режиме, посеяло также на Правобережной Украине и среди великорусской интеллигенции здравые семена либерализма и конституционализма.

Не следует забывать, что и украинское слово до 1876 г. несмотря на разные административные прихоти, все-таки ожило в конце XVIII века и развивалось значительно свободнее, чем, например, в современной Австрии, что выдающиеся украинские писатели занимали высокие правительственные посты или, как Григорий Квитка, пользовались уважением самых высоких придворных сфер. А из поэзии Шевченко и в николаевские времена и во времена Александра II все-таки успело попасть в печать так много, что это послужило фундаментом для таких оживленных движений, как петербургская «Основа» и воскресные школы 1860-63 гг.»

Помимо вполне ясной оценки Иваном Франко русско-украинского объединения, здесь очень четко выражено мнение великого украинского писателя о еще одном непростом историческом событии.

Ровно 200 лет тому назад, 6 ноября 1794 года русские войска под командования А. В. Суворова заставили капитулировать Варшаву, под гнетом которой украинцы жили долгие столетия. В начале нашего века прогрессивные круги украинской интеллигенции еще с благодарностью вспоминали об этом.

Но уже тогда встречались те, кто роль России в истории Украины оценивали по-разному.

Рецензия Франко предназначалась для «Литературно-наукового висныка», редактором которого в то время был Мыхайло Грушевского, уже тогда возглавившего украинских самостийников. Среди бумаг Франко сохранилась отписка Грушевского: «Высокоуважаемый пан доктор! Я еще раз перечитал рецензию на брошюру Павлыка, но при всем моем огромном желании не считаю уместным ее печатать».

Вот почему при жизни Франко эта рецензия так и не увидела свет. По-украински она была впервые опубликована в 1958 г. На русском «ДК», пожалуй, впервые печатает фрагменты из нее.

Октябрь 1994 г.

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

Чому Илько Репин не малював Мазепу?

Опубликованная в прошлом выпуске страницы «Века. Эпохи. Судьбы» острая пародия на современные учебники украинской истории вызвала много откликов, в том числе и негативных. Особенно негативны отзывы сторонников антирусской, «самостийнической» концепции истории Украины. Например, из письма дончанина Вячеслава Гаращенко можно сделать следующий вывод.

Да, «украинцы ищут свои корни среди трипольцев, киммерийцев, скифов, сарматов…»; да, «Украина была, несомненно, выше в интеллектуальном отношении, чем Россия» (это буквальные цитаты из письма). Не только упомянутые в пародии князь Олег и композитор Чайковский были украинцами, но также Циолковский и Достоевский, Чехов и Ахматова (в полемическом запале автор письма упомянул Ахматову в сем перечне даже дважды) и многие другие – все они были украинцы, которые «не смогли принести свой труд во славу своей отчизны – Украины». Все это автор подтверждает, но пародия тем не менее, все равно «ахинея». Хотя не только из многочисленных учебников, но из самого письма ясно, что авторы пародии имели все основания высмеивать чванство, снобизм, манию величия и болезненное самомнение националистов.

В последнее время, действительно, важное место в антироссийском агитпропе часто стал мелькать некий список «тайных» украинцев, которым «клята Iмперiя» не давала развернуться как следует. При этом стараются ограничиться лишь констатацией самого украинского происхождения того или иного деятеля, и как-то само собой подразумевается, что все они радостно поддерживали идею извечной вражды Украины с Россией и с готовностью голосовали бы сейчас за самостийность. А как же, мол, иначе? Ведь украинцы.

Но реальные взгляды на украинскую проблему многих из тех, кого уверенно зачисляют в самостийники, малоутешительны для националистов. Украинцы, оказывается, украинцам рознь.

Выдающийся художник Илья Ефимович Репин (1844 – 1930) так же часто ныне проходит у самостийников по ведомству их сторонников: он родился на Слобожанщине, в Чугуеве (теперь Харьковская обл.), он рисовал картины на украинские темы, а кроме того, как гордо и многозначительно поведала однажды «Лiтературна Украiна», фамилия Iллi Юхимовича Репина происходит «не вiд росiйскоi «репи», а вiд старовинного украiнського «репина», тобто породи дерева явора».

Репин действительно очень гордился своим малососсийским происхождением. Как впоследствии вспоминала его дочь, «почти каждый день папа читал вслух о запорожцах по-малорусски… и рассказывал о Сечи… Мы и сами из запорожцев, – думалось мне: – папа из Малороссии, а запорожцы – единственный смелый, вольный народ! Так увлекаясь, папа и нас увлекал своими рассказами и чтением. Моему маленькому брату Юре выбрили голову и оставили чуб…»

Чтобы написать свою знаменитую картину «Запорожцы пишут письмо турецкому султану», Репин много путешествовал по Украине и Кубани, тщательно изучал быт казаков, их костюмы, утварь, оружие. Близкий друг Репина украинский историк Дмитрий Яворницкий (свои труды на русском языке он подписывал «Эварницкий») – очень помог художнику своим знанием украинской старины и своими коллекциями археологических древностей. К слову, и сам Яворницкий остался запечатленным на знаменитой картине в виде писаря.

На создание репинского шедевра ушло долгих 12 лет. «Запорожцы» были закончены в 1891г. Были созданы сотни эскизов, многие из которых даже не попали в окончательную редакцию картины. О них одних можно было бы написать книгу.

Но для украинских националистов огромные художественные достоинства картины большой роли не играют. Похоже, что вся заслуга Репина заключалась для них в том, что одно из полудюжины свернутых знамен на заднем плане – желто-синее! Помнится, в жаркое митинговое время заката перестройки самостийники, защищая историчность «жовто-блакитного прапору», в качестве самого «убийственного», по их мнению, вывода тыкали пальцем в картину Репина, что долженствовало рассеять все сомнения скептиков, мол, какие вам еще нужны аргументы?

Это, кстати, лишь еще одно свидетельство того, сколь «историчны» и «объективны» националистические аргументы в дискуссиях и их многочисленные апелляции к прошлому, их источниковедческая аккуратность.

Как раз накануне столетнего юбилея картины та же «Лiтературна Украiна» разразилась большой статьей под выразительным названием «Пiд якими прапорами смiялися «Запорожцi» Iллi Репiна?» Автор статьи привел еще один любопытный аргумент. Дескать, когда Александр III захотел купить понравившуюся ему картину (к слову, а зачем нужны были репинские «Запорожцы» извечным «гонителям украинства»?) он провел тщательную «идейно-политическую» экспертизу на предмет наличия в картине иностранного влияния. И авторитетные ученые заверили, что с этим все в порядке. Отсюда автор статьи пытался выудить подтверждение историчности самостийного флага и «самостийнических» позиций художника. Правда, выходит конфуз: оказывается, что желто-синий флаг вовсе не является символом украинской независимости, если ученые эксперты не узрели в нем угрозы для безопасности империи?

Добавим, что автору статьи привиделось, будто у Репина все флаги желто-голубые, тогда как на самом деле большинство их – красных тонов. Правда, на этот счет в недрах самостийнических легенд уже появилась история о том, как при Постышеве желтые и голубые краски с картины соскоблили.

Впрочем, узреть тогда что-либо в тех флагах было трудно. Флага этого почти никто не знал в России и Малороссии. Он уже мелькал лет за сорок до этого в Галичине (между прочим, самостийников почему-то не смущает то, что по сравнению с современным флагом Украины, на репинском – перевернуты цвета, но кто, когда и зачем «перевернул» флаг вверх ногами – это уже другая история), а в начале 90-х гг. прошлого столетия лишь стал приживаться в Российской Украине вместе с завезенными оттуда идеями о самостийности.

Значительное большинство украинской интеллигенции во главе со своим духовным лидером Михаилом Драгомановым, оставаясь горячими патриотами своего «малого отечества», категорически выступили против отрыва Украины от России. Кто знает, что преследовал Яворницкий, когда доверчивому другу подсказал идею изобразить на картине флаг, которого никогда не было у казаков? Вероятно, он уже начинал склоняться в сторону «самостийничества».

Но был ли самостийником сам Репин?

Во время одного из дружеских ужинов «украинского землячества» Яворницкий предложил Репину продолжить малороссийскую тему и нарисовать портрет Мазепы. Репин ответил чрезвычайно резко:

- Дмитрий Иванович! Я вижу, что вы, поживши в Варшаве, ополячились, окатоличились, возлюбили польских панов, а вместе с ними такого, в сущности своей, поляка, как Мазепу, такого ненавистного мне человека. Писать Мазепу я не буду. Я напишу гетмана Хмельницкого.

Яворницкий выждал какое-то время и напомнил еще раз другу о своем сюжете. Репин в ответном письме высказался столь же твердо:

«Я не понимаю смысла и значения этого сюжета теперь, да и тогда он мне так же противен был и достоин только отрицательного отношения к нему. Панская Польша мне ненавистна, а Мазепа – это самый типичный пройдоха, пан поляк, готовый на все для своей наживы и для своего польского гонора.

Нет, я русский человек и кривить душой не могу. Я люблю запорожцев, как правдивых рыцарей, умевших постоять за свою свободу, за угнетенный народ, имевших силу свергнуть навсегда гнусное польское панство и шляхту. Я люблю поляков за их культурность – теперь. Но восстановление безмозглого панства, потворство их возмутительному забиванию народа до быдла, когда бы то ни начиналось!.. Я ума не приложу, что Вы находите значительного в промахнувшихся предателях, в измене, в вероломстве?!

… Простите, что при всей любви и уважении к Вам я не могу ничем поддержать Вас в этой ошибочной, на мой взгляд, тенденции».

Такова была позиция Ильи Репина. Прожив после создания «Запорожцев» еще четыре десятилетия, многое пережив, он так и не сделался самостийником. Он вполне мог подписаться под словами своего друга, известного скульптора Марка Антокольского, сына виленского еврея: «Вся моя горечь, все мои радости, все, что вдохновляло меня, что сделано мной, – все это от России и для России!» Украину от России он не отделял. Так же, как и большинство перечисленных в начале статьи деятелей российской науки и культуры, украинцев по происхождению, по которым столь убивается сейчас националистическая пропаганда.

Февраль 1995 г.

Предыдущая страница

СОДЕРЖАНИЕ

Следующая страница

 

Когда киевляне стали украинцами?

Одна известная донецкая журналистка покидала здание, в котором вожди украинского национализма давали свою пресс-конференцию. В гардеробе прессу одевала бойкая и говорливая старушка. Она громко поносила всех без разбору «бандеровцев», которые настолько «обнаглели», что открыто «заседають» в ее заведении. Журналистке неловко: воспитанная в духе особо дисциплинированной партийной прессы, она уже усвоила, что, даже если сегодня национализм не объявлен пока еще государственной идеологией, то в скором времени будет объявлен таковым, а потому просто так выслушивать от какой-то гардеробщицы крамольные вещи никак нельзя. Журналистка укоризненно роняет замечание, традиционное для той части советской интеллигенции, которая собственные мысли так и не научилась отделять от мыслей, высказываемых «Московскими новостями» или «Известиями». Дескать, мы потому так плохо относимся к бандеровцам, что не знали раньше доподлинной правды. А вот, как сподобились ее, эту полную правду, узнать, так и открылись нам глаза.

Бабка не понимает журналистку, поскольку ее, бабкина, жизненная правда расходится с тем, что внушали нам столько лет разного рода яковлевы. Я не понимаю журналистку, поскольку в голове трудно уложить, как человек, мнящий себя интеллигентом, способен безапелляционно утверждать, что наконец-то мы узнали абсолютную и непререкаемую истину.

Да, мы несколько односторонне и не совсем полно знали историю украинского националистического движения. Но утверждать, что это и есть – та самая подлинная правда, это просто недостойно культурного человека.

У каждой идеологии есть оппоненты. Каждая идеология вырабатывает свою собственную систему аргументов и контраргументов, по-своему выстраивает историю, обзаводится собственным кругом основополагающих трудов. То же самое делают и оппоненты этой идеологии. Да, мы в школах и вузах с основами украинской идеологии не знакомились. Но давайте честно признаемся: труды оппонентов украинского национализма начала века мы ведь тоже в школах и вузах не штудировали. Таков был принцип советской пропаганды: чем меньше мы будем знать о самостийничестве (даже из статей его противников), тем спокойней будет шефам советского агитпропа.

Большинство соответствующих изданий М. Грушевского, В. Винниченко, М. Михновского, Д. Донцова, И. Огиенко и других украинских националистов в изобилии были переизданы лишь на рубеже 80 – 90-х годов нашего столетия. Но труды противников того же Грушевского или Донцова – они так и остаются пылиться где-то на полках старых библиотек. Лишь из редких, изданных маленьким тиражом публикаций да благодаря собственным архивным изысканиям сейчас можно узнать о том, как блестяще разбивали аргументы украинских националистов лучшие умы России начала века Петр Струве, Василий Шульгин, князь Александр Волконский и многие другие.

Интересно, когда с полок извлекут эти труды и опубликуют их в новых «Огоньках», будет ли эта донецкая журналистка вновь утверждать, что наконец-то мы дознались до подлинной правды?

Обо всем этом мне подумалось, когда я читал статью Анатолия Савенко «К вопросу о самоопределении населения Южной России», впервые опубликованную в Одессе в 1919 году и переизданную в Москве в этом году тиражом всего в пять тысяч экземпляров (сборник «Украинский сепаратизм в России»).

Анатолий Иванович Савенко родился в 1874 году. Окончил Лубенскую гимназию на Полтавщине и юридический факультет Киевского университета Св. Владимира. Был военным обозревателем в газете «Киевлянин», вел бурную политическую деятельность в Юго-Западном крае, наконец был избран депутатом IV Государственной Думы России.

Заметим сразу, что считать Савенко законченным русским «шовинистом» нет никаких оснований. Да и трудно было бы ждать этого от человека с украинской фамилией, родившегося и всю жизнь прожившего в Малороссии. Он утверждает, что ничего, как и все прогрессивные представители русской интеллигенции начала века, не имеет против весьма модного в то время принципа самоопределения наций. «Если бы южнорусская ветвь русского народа отреклась от славного русского имени своих предков и самоопределила бы себя украинцами, то с таким явлением пришлось бы считаться и так или иначе пришлось бы склониться перед совершимся фактом».

«Но в области так называемого украинского движения, – продолжает Савенко, – одним из изумительнейших обстоятельств является именно то, что коренное население Малой Руси никогда, на протяжении многих веков, не считало и не считает себя украинцами: оно всегда и неизменно самоопределяло себя русским народом и своим национальным именем всегда считало «русский».

С точки зрения ее исторической ценности, работа Савенко неравнозначна. Почти половину статьи он посвящает доказательству того, что со времен Древней Руси население Поднепровья всегда именовало себя русским, русскими называли себя во всех документах все киевские князья, русскими считали себя запорожские казаки и их предводители.

Нет-нет, да и в нашу газету придет какое-нибудь претендующее на серьезное открытие письмо историка-самородка, который в очередной раз приведет те же самые примеры, надерганные цитаты из русских летописей и гетманских универсалов. Мы понимаем, что это – от чистого сердца, от горячего стремления уличить украинских националистов во лжи или хотя бы в непоследовательности. Но, уважаемые коллеги, давайте же в конце концов уважать своих противников и тем самым уважать самих себя. На все подобные «аргументы», мол, жители Малороссии всегда назывались русскими, давным-давно националисты нашли достаточно оригинальные контрдоводы, свидетельствующие о том, что, например, жители Московии до Петра русскими как раз себя не считали, а потому «москали» просто «вкралы в нас наше имья». И хотя это – чистейшая неправда, поскольку и жители Москвы тоже всегда считали себя русскими, тем не менее такие националистические доказательства вовсю «гуляют» по стране, а житель Донбасса, будь то рядовой человек или народный депутат, столкнувшись с непривычной для себя аргументацией националистов, тушуется, теряется и чаще всего проигрывает спор.

То, что еще было объяснимо в 1919 году, когда Савенко писал статью, совершенно непонятно в конце 20 века. Лучше вообще не заниматься словесной эквилибристикой, поскольку «спор о словах» никогда ничего не доказывал. Куда более интересны приводимые Анатолием Савенко факты, которые относились к событиям, чьим свидетелем и участником он был лично.

Уже во все школьные программы вошли съезды, собрания и прочие мероприятия, которые проводили в начале века украинские националисты (Центральна Рада, Хлiборобський конгрес и т.д.). Савенко обращает наше внимание на то, что противники националистов (особенно интеллигенция края) действовали в то время не менее активно, просто об этой странице нашей истории у нас напрочь забыли.

«Сами украинские деятели признают и часто жалуются, – пишет Савенко, – что интеллигенция и вообще весь культурный класс Малороссии не сочувствуют украинскому движению и относятся к нему отрицательно». В числе организаций, выступивших в годы революции против украинизации края Савенко называет Киевскую Духовную академию, Киевский, Харьковский и Одесский университеты, Киевский политехнический институт и практически все остальные высшие учебные заведения Малороссии, Учительский союз, Всеукраинский родительский съезд, все три судебные палаты края (Киевская, Харьковская и Одесская).

Далее следует момент и вовсе примечательный, о котором мы также мало осведомлены. Если найдутся историки – в Донецке, в Харькове, в Киеве ли – которые могут подробнее осветить деятельность Всеукраинского церковного собора в те временна, мы с удовольствием предоставим страницы «Донецкого кряжа» для их рассказа.

Вот, что пишет Савенко: «Единственное за все время революции правильно и свободно избранное представительное учреждение Малороссии – Всеукраинский церковный собор (в выборах представителей на этот собор принимали участие все Православные приходы Южной России) многократно и решительно высказался против украинизации и против отделения от единой России, а когда банды Петлюры и Винниченко овладели Киевом, после чего главные деятели Церковного собора были арестованы и Директория провозгласила отделение украинской церкви от общерусской церкви, то собор епископов всей Южной России торжественно поклялся хранить верность единой Русской Церкви и провозгласил отлучение от Церкви тем, кто будет насильственно этому противодействовать».

Не только в культурном или религиозном плане население Малороссии не желало отделять себя от России, но и в политическом тоже.

В 1917 году проходили выборы в городские думы. В Киеве, Харькове, Одессе, Екатеринославе, Полтаве «процент гласных, прошедших от украинских партий, был крайне незначителен, а иногда прямо ничтожен», – пишет Савенко.

На выборах в украинское Учредительное собрание (январь 1918 года) все шесть украинских списков, вместе взятых, собрали 28% голосов. При этом за них, согласно отданному приказу голосовали тысячи солдат, собранных в тот момент в Киеве. А из нескольких русских списков один лишь список Русского блока (список Шульгина), который выступал с наиболее последовательными пророссийскими лозунгами, собрал 29,5% голосов (33%, если учитывать только гражданские участки). Причем членом украинского Учредительного собрания от Киева был избран… лидер русских националистов края Василий Шульгин.

Кстати, такой результат не покажется удивительным, если мы примем во внимание тот факт, что в результате переписи, проведенной в конце 1917 года 55% населения Киева назвали себя русскими, и лишь 12% всего населения определили себя как украинцы.

И наконец, более чем убедительны данные, свидетельствовавшие о предпочтении жителей Малороссии в области прессы. До занятия Киева войсками Директории в городе издавалось шесть украинских газет. «Все они без исключения, – пишет Савенко, – существовали на казенный счет (правительство «гетмана» Скоропадского очень ухаживло за украинцами и усердно прокламировало свою «самостийность», как того требовали немцы). Единственная из украинских газет, имевшая право претендовать на роль общественно-политического органа, «Нова рада», незадолго до восстания Петлюры публично заявила, что вследствие истощения средств она принкждена прекратить свое существование. Но гетманское правительство дало ей субсидию, и газета продолжала издаваться».

Все эти шесть украинсоязычных изданий, по данным Киевского комитета по делам печати, выходили в общей сложности в количестве 45 тысяч экземпляров. При этом часть из них рассылалась бесплатно. Орган военного министерства «Видродження» (15 тысяч экземпляров) рассылался во все войсковые части и учреждения. Газета «Селянське слово» (9 тысяч экземпляров) бесплатно расходилась по селам.

А русских газет в то же время в Киеве выходило 14, общим тиражом, по данным того же Комитета по делам печати, 287,4 тысячи экземпляров. Куда как красноречивые цифры. Нужно учесть, что сферой распространения киевских украинских газет была вся Малороссия, а киевские русские газеты расходились в одном лишь Киеве, поскольку в Одессе, Харькове и других городах Юга России существовала своя отлично развитая сеть русских газет.

Убедительные данные, не так ли? Казалось бы, в самом общем виде мы все это уже знаем, но ведь как таких конкретных деталей не хватает порой в ожесточенных спорах с современными националистами. Казалось бы, не много фактов привел Анатолий Савенко, но ведь много и не нужно: ровно настолько, чтобы уместиться в нашем сознании и в школьных учебниках по соседству с хвалебными страницами в адрес Центральной Рады, Директории, Петлюре, Винниченко. Грушевскому и пр. Может быть, в этом случае та самая донецкая журналистка не поторопилась бы заявить, что подлинная правда ей теперь известна? Может, задумается она и такие, как она, о том, что не все столь однозначно в хрупком мире национальных чувств, который не терпит директивных указаний насчет того, что считать Родиной, а что нет, что есть истина, а что совсем наоборот?

Знать приведенные здесь (и не только) факты желательно еще и потому, что история имеет тенденцию повторяться. Скажем честно, многое из того, что мы пережили на Украине с 1991 года, оказывается уже проходили наши предки в Малороссии начала века. Тогда ни казенные средства, ни германские вливания не спасли националистические газеты и националистическую идеологию. Стоит ли повторять все это снова?

Отец украинской государственности

«Народ Украины! Твоей силой, волей, словом встала на земле украинской Свободная Украинская Народная Республика. Осуществилась давняя мечта родителей твоих…» Так было написано в Четвертом универсале Центральной рады, провозгласившем независимость Украины. Принят универсал был не то 22, не то 25 января 1918 года (историки до сих пор спорят по этом у поводу, поскольку авторы универсала явна сжульничали с датой).

Большинство историков-националистов именно с этим универсалом связывают создание украинской государственности, а появление документа непременно объясняют волей на то украинского народа. «Документ, который стал краеугольным камнем украинского самостийнического движения 20 столетия, – Четвертый универсал», – пишет Тарас Гунчак в книге, одобренной Минобразом Украины в качестве учебника и изданной на деньги украинской диаспоры в США. «Украинская Центральная рада, исполняя решительно и много раз выраженную народную волю, своим Четвертым универсалом… провозгласила Украину самостийной державой», – торжественно объявляет другой историк Мирон Дольницкий в неоднократно переиздававшемся в США учебнике.

Советские книги вообще обходили стороной эти события. И повисали в воздухе неоспоримые факты, утверждавшие, что простой украинский народ в массе своей не желал отделения от России. И передавали историки из уст в уста ставшие легендарными слова немецкого генерала Гофмана о том, что Украина – это всего лишь результат его трудов.

В Мемориальной библиотеке Висконсинского университета (США) я обнаружил книгу украинского историка Дмытра Ильчишина (D.Elcheshen), которая называлась просто «Исторические факты». Книга вышла на английском языке в 1975 году в Виннипеге (Канада).

Там автор без всяких прикрас или какого-либо камуфляжа объявляет германского генерала Гофмана отцом Украинского государства. Столь откровенная трактовка тех событий, которая явно не вписывается в столь лелеемый миф о, якобы, тысячелетней борьбе украинского народа за независимость, показалась мне достойной перевода на русский язык и публикации.

Нужно помнить, что Ильчишин – сторонник гетмана Скоропадского, а, следовательно, ему трудно быть до конца объективным. Тем не менее, книга ценна тем, что ее автор – уж никак не российский шовинист, не коммунист, а самый, что ни на есть украинский самостийник.

Мы приводим здесь два небольших отрывка из книги, сохраняя авторские названия для подзаголовков.

Генерал М.Гофман: отец Украинской народной республики.

Центральная рада не была инициатором независимости. Рада пребывала в полной растерянности. Доминирующая в ней партия эсеров была расколота на две фракции. Левое крыло, включая премьера В.Винниченко, плело заговор с целью введения Советов на Украине. Все это обеспечило благоприятную почву для большевиков, которые продвигались от победы к победе, занимая все крупные города, такие как Харьков, Полтава, Екатеринослав, Одесса, Чернигов. Они подступали к Киеву, где москали, евреи и многие украинцы ждали, чтобы встретить большевиков с распростертыми объятиями. Мирные переговоры в Бресте давали какую-то надежду на спасение. Мир с Центральными державами помог бы предотвратить неминуемую катастрофу.

Однако украинские делегаты на мирных переговорах прибыли в Брест, представляя какое-то непонятное Российско-украинское федеративное объединение. Они вскоре оказались в безнадежной ситуации – настоящем тупике. И именно руководитель немецкой делегации на мирных переговорах, генерал М.Гофман, пришел им на помощь. Он открыл им глаза. Он зажег искру, которая породила Четвертый универсал. Этот факт никогда по-настоящему не признавался украинскими социалистами, которые приписывают только себе честь создания украинского государства, подчеркивая тем самым свою проницательность и свой дар предвидения. Они предпочитают забыть ту истину, что именно германцы приложили руку к созданию УНР.

Генерал Гофман сказал украинским делегатам, что, если они хотят заключить мирный договор независимо от того, что делает Советская Россия, украинское правительство должно формально провозгласить полную независимость Украинской республики. Отсюда – и Четвертый универсал.

Германия наполнила Украину национальным сознанием – Центральная рада наполнила ее социализмом.

Присутствие немецких войск на украинской земле было объяснено самими лидерами Центральной рады, которые пригласили германцев, чтобы отразить большевистский натиск.

Это слова их главного вождя М.Грушевского:

«В течение долгого времени в политических кругах Германии зрело желание видеть Украину сильным независимым государством, отделившимся от России. В течение войны германское правительство специально выделило инструкторов, которые должны были внедрить национальное сознание в умы украинских пленных и создать из них украинские полки, которые после войны защищали бы независимость Украины. Это было сделано без одобрения украинских политических лидеров, без предварительных консультаций с ними, потому что эти лидеры хотели мирного разрешения украинской проблемы в рамках России. Немцы, с другой стороны, были убеждены, что украинский вопрос не может быть разрешен мирным способом, – и время подтвердило, что они были правы…

Украинское правительство было вынуждено вспомнить о тех полках, которые были сформированы из пленных в Германии. Нам казалось, что с помощью этих полков, вместе с Сечевыми стрельцами, которых мы надеялись заполучить из Галичины, мы сможем продержаться. Однако мы узнали, что полки из Германии не смогут прибыть раньше, чем через месяц, а Австрия не была расположена отпускать Стрельцов. Под давлением общественного мнения, Австрия отказала нам во всякой помощи. Но нам надо было вытеснить большевиков с Украины, чтобы восстановить порядок и начать весенние полевые работы.

Поэтому наше правительство было вынуждено принять германскую помощь. Германия, желая, чтобы Украина крепко встала на ноги как можно быстрее, предложила помощь, сначала не требуя ничего взамен. Сразу после того, как соглашение было подписано, наше правительство попросило Германию послать войска на Украину. И в течение нескольких дней в начале февраля (по старому календарю) войска прибыли.

Интерес Германии состоит в независимой и сильной Украине, и она помогает нам в этом отношении. Немцам самим нужна их армия, поэтому они останутся здесь ровно столько времени, сколько потребуется нашему правительству, чтобы очистить украинскую территорию.

Февраль 1996 г.

Конец УНР

К 80-летию разгрома армии Украинской Народной Республики

В истории Гражданской войны эти события не очень приметны. И потому знают про них не многие. В огромной пятитомной “Истории Гражданской войны в СССР” разгрому армии УНР посвящен лишь один абзац:

“В ночь с 18 на 19 октября боевые действия на советско-польском фронте были прекращены. Но на советской территории еще оставались белогвардейские части: Булак-Булаховича – в Белоруссии и Петлюры – на Украине. 21 ноября банды петлюровцев под ударом советских войск вынуждены были переправиться через Збруч у Волочиска и Тарноруды и вступить на территорию Галиции, где они были интернированы польскими властями… Тогда же были разгромлены дивизии авантюриста Булак-Булаховича, действовавшие в районе Мозыря…”

Между тем это был конец Украинской народной республики и полный разгром ее армии. Еще 21 апреля 1920 г. Петлюра подписал с польским диктатором Пилсудским секретное соглашение (т. н. Варшавский договор – см. “ДК”, 20 апреля 1920 г.), согласно которому Петлюра отдавал Польше всю Восточную Галицию и часть Волыни. Всю эту территорию принято именовать Западной Украиной. Здесь проживало около 10 миллионов человек. Признавались права бывших польских помещиков на Украине. Армия УНР полностью подчинялась польскому командованию. Взамен поляки обещали вооружить петлюровцев и взять их с собой в поход на Киев. УНР обещала исправно кормить и снабжать поляков всем необходимым на “освобожденной” территории.

Война началась 25 апреля. Поначалу все складывалось для поляков и Петлюры очень неплохо. “Красные”, еще занятые на юге разгромом “белых”, имели на польской границе очень мало сил. Под натиском новой шляхты (свыше 65 тыс. чел. у поляков и 15 тыс. у Петлюры) 12-ая и 14-ая армии “красных” (всего 16 тыс. чел., командармы – соответственно С. Меженинов и И. Уборевич) начали откатываться к Днепру. 6 мая поляки вошли в Киев, привезя в обозе в четырех товарных вагонах “уряд” Петлюры. “Визволення” обернулось для Украины грабежами, разбоем и жуткими еврейскими погромами, в которых отличились оба союзничка.

“Красные” в столь тяжелых условиях смогли проявить чудеса организации. Достаточно сказать, что специально для наведения порядка в советских тылах был прислан Ф. Э. Дзержинский. С Кавказа спешно была переброшена 1-ая Конная армия. Кавалеристы Буденного, пройдя тысячу километров на запад, уже 5 июня прорвали фронт и зашли в тыл полякам еще на полтораста километров. Осознав, что кольцо “красных” вот-вот сомкнется вокруг Киева, поляки и самостийники начали в панике отступать (12 июня). Они взорвали все, что смогли: заводы и фабрики, мосты и электростанцию. Лишь чудом им удалось вырваться.

“Красные” армии И. Тухачевского и А. Егорова не только освободили всю Украину и Белоруссию, но очень быстро дошли до Варшавы. И здесь на помощь полякам пришла вся Европа. “Чудо на Висле” – поражение Тухачевского под самой Варшавой (16 августа) – стало результатом множества факторов, о которых спорят до сих пор. “Красные” начали вновь отступать, но ни сил, ни желания продолжать войну не было уже ни у кого. 12 октября в Риге было подписано перемирие (подробнее см. “ДК”, 13 июля 2000 г.) между Польшей, с одной стороны, РСФСР и УССР – с другой стороны.

Помилуйте, а как же Петлюра? Да чего уж там плакаться – впервые что ли? Полякам самостийники были нужны ровно столько времени, сколько пользуются проституткой в бордели. И всегда это было – и всегда будет.

Когда петлюровский представитель в Варшаве Андрей Левицкий попросился тоже поучаствовать в переговорах, ему указали его место. “Антанта твердо стояла на принципе: Украины нет, а есть лишь “Юг России”. Франция, напуганная победами большевиков в Польше и в Крыму, хотела помочь полякам – пусть даже за счет Украины”, – пишет историк Наталья Полонская-Василенко. Когда Левицкий было передал советскому наркоминделу предложение Петлюры начать переговоры с Москвой, Чичерин ответил, что “существует только независимая Украинская Советская Республика, которая принимает участие в рижских переговорах на стороне Москвы”. А Петлюра и его Директория – не более чем самозванцы, с которыми никто уже не желал иметь дело.

Паникующий “уряд” УНР все равно послал в Ригу своего представителя С. Шелухина. Кто-то в Варшаве, видите ли, сказал Шелухину, будто Польша не признает правительства УССР. Это оказалось ложью: поляки без особых угрызений совести признали Советскую Украину. Более того, согласно условиям окончательного советско-польского договора, подписанного там же, в Риге 18 марта 1921 г., на территории Польши запрещалось находиться антибольшевистским организациям. Так Директория оказалась в Польше на нелегальном положении. Хоть и “союзники”, но почти что уголовные элементы.

Это было тем более горько и обидно самостийникам, что, согласно их представлениям, “чудо на Висле” и спасение Польши обеспечили не французские советники, не усталость “красных” армий, не противоречия между Сталиным и Тухачевским и вовсе не польский патриотизм, а… петлюровские войска, которые за много километров на юг от Вислы защищали Замостье. Они в это искренне верят. Об этом пишут, например, и Тарас Гунчак, и Исидор Нагаевский, и прочие историки, апологеты самостийничества.

Был еще один участник этой трагикомедии – т. н. Западно-Украинская Народная Республика (ЗУНР). Отколовшись от Австрии в 1918-ом, она через год “злучилась” (то есть объединилась) с УНР, годовщину коего события как День Злуки самостийники отмечают и сейчас. Однако, согласно Варшавскому договору, Петлюра продал “злученную” Западную Украину полякам. Теперь власти ЗУНР вновь вскарабкались на сцену. Но ненадолго. Они тщетно протолклись под дверьми конференции в Риге. Выслушивать их никто не пожелал.

Про то, что случилось позже, так же как и про то, что творилось в войсках УНР в конце октября – начале ноября 1920 г., украинские историки пишут очень неохотно. Они ограничиваются лишь сетованиями и общим плачем на тему о том, что вот, мол, если бы поляки нас не предали, то мы бы большевикам еще ух как показали!

Петлюровские войска насчитывали к тому времени, по некоторым сведениям, почти 44 тыс. чел. и занимали территорию между Днестром и Южным Бугом. Их поддерживали остатки деникинских войск, бежавших еще за год до того в Польшу. Общее руководство ими осуществлял бывший эсер Борис Савинков.

На 11 ноября командующий войсками УНР Омельяновыч-Павленко наметил наступление на Жмеринку. Уже без поляков. Но “красные” нанесли свой удар за день до этого. В боях с петлюровцами 10-13 ноября особенно отличились части 14-ой армии. Той самой, которая, по словам ангажированного историка Нагаевского, была “здеморалізована панікою” и вообще “розбита дощенту”.

Между тем части этой армии, кавалерийская бригада прославленного героя Гражданской войны Григория Котовского, а также “Красные казаки” Виталия Примакова и другие только за эти три дня взяли в плен свыше полутора тысяч петлюровцев. Уже 16 ноября был освобожден Каменец-Подольский, а еще два дня спустя под Проскуровым (нынешний областной центр Хмельницкий) были разбиты основные силы “белых” и “жовто-блакытных”.

Котовский преследовал петлюровцев до реки Збруч, которая уже стала границей с Польшей. Здесь у Волочиска над Збручем 21 ноября 1920 г. в последнем бою остатки петлюровских войск были разбиты червоноказаками и котовцами. Кто сумел – переправился через реку на польскую сторону, бросив на берегу 2 бронепоезда, 14 орудий, 120 пулеметов и три эшелона с имуществом.

Согласно договору с “красными”, поляки интернировали своих недавних “союзников”. Это был конец Украинской Народной Республики. “На цьому закінчилася регулярна визвольна боротьба за волю України”, – пишет Полонская-Василенко. 

Конец УНР. Взгляд изнутри

Осенью 1921 г. ровно через год после того, как армия УНР была разгромлена, из перешедшего на польскую сторону “жовто-блакытного” охвостья в концлагерях была сформирована группа под началом генерала Юрка Тютюнныка, бывшего заместителя командующего армией УНР. Вот, что пишет про нее историк Исидор Нагаевский в книге “Історія Української держави ХХ століття”, изданной на папские средства в Риме в 1989 г. :

“Группа Ю. Тютюнныка перешла границу 4 ноября возле Сарнов с намерением вызвать на Украине общее восстание против большевиков… Возле села Маньки ее окружила большевистская конница, и произошла великая битва, в которой погибло свыше 500 повстанцев, а 359 попали в плен. Генерал Котовский уговаривал их присоединиться к большевикам, но получили такой ответ: “Расстреляйте нас! Мы все готовы умереть, а вам служить не будем! За нас отомстит украинский народ!

Возле села Базару на Волыни они были расстреляны 21 ноября 1921 г. Перед расстрелом все повстанцы запели украинский национальный гимн “Ще не вмерла Україна!” – и погибли за свой народ. Их героический поступок остался вечной заповедью будущим поколениям”.

Такая же патетика есть и во многих других книгах по украинской истории, касающихся группы Ю. Тютюнныка. Вообще поражает, насколько некритично относятся украинские историки к мифам и легендам, из которых состоит вся история Малороссии. Вот как про эти же события рассказывает предисловие к мемуарам самого Ю. Тютюнныка, изданным в Харькове в 1924 г. буквально по горячим следам (тоже наш перевод с украинского):

“Чем окончился тот “народный гнев”, хорошо известно. После разгрома нескольких сахароварен и железнодорожных станций “повстанцам” пришлось таки драпать обратно в гостеприимные польские лагеря, а инициаторам “народного гнева” – выкручиваться под грузом советских нот…

Побывав на Украине, хорошо ознакомившись с настроением крестьянства, будучи хорошо знакомым с никчемностью и мизерностью освободителей – танцоров под дудку польского генштаба, Тютюннык отошел от Петлюры…

Получив сведения про существование на Украине повстанческой организации ВВР (Высший военный совет), Тютюннык в середине 1923 г. отправился на Украину…

“С помощью горького и тяжелого опыта, – писал Тютюннык в своем заявлении в ВУЦИК, – пришлось мне убедиться, что социальная контрреволюция одновременно является контрреволюцией национальной. Понемногу и незаметно для себя я, как и вся украинская эмиграция, превращался в руках врагов Украины в орудие против нее. И последнее мое нападение на Украину осенью 1921 г. показало мне ясно, что я играю роль исполнителя темных интриг польских империалистов”.

Добровольно сдавшись Советской власти, Юрко Тютюннык был амнистирован”.

Мемуары Тютюнныка особенно ценны, поскольку ни советские, ни самостийнические историки не уделяли особого внимания последним дням существования УНР. Но ведь Украинская Народная Республика – отнюдь не последний элемент в современном самостийническом мифотворчестве. С ней связывают и саму историю украинской государственности, и историю т. н. “визвольних змагань українского народу.

Потому нам показался любопытным “взгляд изнутри” на то, как именно кончилась УНР. Предлагаем вашему вниманию наш перевод отрывка из редкой книги Юрка Тютюнныка “З поляками проти Вкраїни”, насколько нам известно, никогда на русском языке не издававшейся. С одной стороны, язык Тютюнныка, перегруженный полонизмами, труден для восприятия русским читателем (“Гембіль з поляками… Пан поручнік з фірою цукру…”), но, с другой стороны, уж очень колоритен и неподражаем его стиль. Мы попытались насколько возможно все же сохранить особенности языка этого генерала-мемуариста.

Это фрагмент, относящийся к событиям ноября 1920 г. Из них, по крайней мере становится ясным, что нынешние традиции “розбудови держави” восходят отнюдь не к героизму солдат под Базаром, а к тем картинам, которые Тютюннык изобразил в своих мемуарах: тонущие фуры на переправе, наполненный министрами грузовик и бессмысленное совещание в Ялтушкове. 

Фуры на переправе

Чужое войско на собственной территории не очень приятно. Его надо любым способом ликвидировать. Но Пилсудский делает благородный жест. Он едет в Станислав (нынешний Ивано-Франковск. – Д. К.) для свидания с Петлюрой и по-товарищески сообщает, что польское правительство и народ не хотят во второй раз рисковать, посылая польское войско на Украину. Поэтому он, Пилсудский, за Збруч не пойдет. Зато Петлюре он даст любую помощь, в особенности, военное имущество и амуницию. И помощь эту Петлюра получит лишь тогда, когда вместе с войском прорвется на восток за Збруч.

Итак, выходило, что мы должны, прорываясь к Каменцу, растрачивая амуницию, которой у нас было мало, имея лишь обещание Пилсудского о помощи…

Петлюра созвал совещание высшего воинского командования в г. Юзеполе над Днестром и проинформировал собрание “про балачки” с Пилсудским. Командование должно было считаться с фактами. Часть командования предлагала прорываться на Подолию только, тогда, как будет получена амуниция. Решения никакого не было принято. А через несколько дней части получили приказ двигаться вперед за Збруч к Жмеринке.

Пилсудский выполняет все свои обещания. Все, кроме материальной помощи. Больше того. Поляки задержали на правом берегу Збруча поезда нашего собственного снабжения. Сначала будто бы сделали они это временно, а потом и навсегда. Они мучились в Риге, захватывая украинские земли, на которые не имели никакого (“ніякогісінького”) права. На кой ляд им в таком случае сдалась воинская сила, которая считала себя украинской? И они спокойненько себе бросили нас на произвол судьбы: мавр сделал свое дело.

В то же время в штабе Омельяновыча-Павленко появился из французской военной миссии в Варшаве какой-то плюгавенький (“миршавенький”) полковник и обещал поддержать нас амуницией. Ругал поляков ужасно и даже грозил “поучить”. Но от того нам легче не было.

Оставленные один на один с Красной Армией мы через десять дней снова оказались над Збручем. Надо было отходить на нашу ж таки украинскую территорию, которую мы своим союзом с поляками признали чужой.

Омельяновыч-Павленко созвал старших командиров в село Войтовцы. Сообщил, что он заключил словесное соглашение с командующим 6-ой польской армией ген. Галером, в соответствии с которой мы должны сдать полякам оружие немедленно после перехода через Збруч. Зато вся амуниция останется при нас. Само собой, совещания никакого не могло быть, так как кавардак в мыслях был страшный. Никто не предлагал поддаться на уговоры “красных”, но и оружие отдавать полякам не хотелось.

В конце концов, Омельяновыч-Павленко принял решение перейти на правый берег Збруча. Но если бы он даже и не принял такого решения, то пришлось бы на второй день оказаться за Збручем, так как “красные” части напирали уж слишком энергично…

В два часа второго дня последние части оставили позицию и начали отходить к Збручу. Выехав на холм над Збручем напротив села Токи, я увидел огромный полукруг фур, что пытались переехать через мосток без всякого порядка и очереди. Беспорядок – высочайшей степени. В полукруге телег было до трех тысяч. Ясно, что и к ночи они не успеют перейти через мост, так как переправой никто не руководил. Всякий хотел переехать первым, а в результате переправа задержалась, возы ломались, опрокидываясь в речку. Я уверен, что телеги и имущество не стоили крови и одного человека. К тому же не было гарантии, что поляки не заберут всего себе. А “красные” шли следом…

Темнело, когда последняя часть уходила за Збруч. Были случаи, что люди ломали свое оружие, или оставляли ее на левом берегу речки, не желая отдавать полякам. Войско отходило перед “красными”, боясь попасть к ним, но и поляков оно ненавидело .

То ли это была такая “мудра политика”, то ли на самом деле Петлюра с министрами надеялся своими силами без поляков дойти до Киева, неизвестно…

Характерная особенность Петлюры – полное нежелание брать на себя ответственность за решения. И все время пребывания на своей и не своей территории он все совещался, хотя ни одно совещание ни к чему не обязывало. Петлюра созывал совещания исключительно на случай неудачи, чтобы переложить ответственность на всех вольных или невольных участников. Не зря ведь столько существует анекдотов про Петлюрино окружение…

Оказавшись в Подолии и не получив от Пилсудского обещанной им помощи, Петлюра совещался: сначала со своими министрами в Каменце, а потом в штабе Омельяновыча.-Павленка. В конце концов, ему забандюрилось созвать всех старших фронтовых командиров в Городок, от которого до фронта в то время было верст девяносто. Командиры дивизий не рискнули оставить фронт, и Петлюра вынужден был сам ехать в Ялтушков.

Петлюра приехал в легковом авто вдвоем со своим приспешником Чеботаревым, которого за глаза, а временами и в глаза называли “Малютой Скуратовым”. Приехало и грузовое авто, повнесеньке министров.

Министры – во главе с Андреем Левицким. Это было как раз перед последним наступлением Красной Армии, после которого мы оказались в эмиграции. Казалось бы, если совещание созвано почти на фронте, то должно рассматривать вопрос, который непосредственное затрагивает фронт. Так нет же. Левицкий начал зачитывать параграф за параграфом проект “Закона о Совете Республики”. Потом обсуждали эти параграфы, каждый в отдельности и все гуртом. Так прошел первый день. Весь второй день прели над воззванием “К украинскому народу и войску”. На третий день взялись за вопрос об администрации на Украине.

В тех условиях вопрос об администрации в самом деле был нелегким для Петлюры. Даже на три уезда Подолии не хватало уездных чиновников. Зато кандидатов в министры было столько, что на всю Европу хватило бы. А обычных канцеляристов, регистраторов и даже уездных комиссаров на три уезда не хватало. “Губернияльных” еще можно было бы отыскать, но на уездного никто не шел. А Петлюра все рисовал розовые перспективы захвата Правобережья и Левобережья с целой сотней уездов, “которые ждут освобождения”. Мне казалось, что если бы Петлюре удалось захватить вместо какой-то сотни уездов целую сотню государств, то он сразу образовал бы для всех правительства, но не было бы ни “губернияльных”, ни уездных администраторов.

Совещались долго, и в конце концов постановили дать амнистию всем, кто боролся или не соглашался с Петлюрой. Петлюра сопротивлялся, но вынужден был согласиться. Особенно боялся Петлюра возвращения на Украину М. Грушевского, или Винниченко. “Они хуже большевиков!” – кричал он.

Не знаю, в самом ли деле тогда, все, кто был на совещании, верили, будто им посчастливится таки на этот раз завладеть Украиной. Не знаю также, были ли они убеждены в противоположном. Для меня было очевидным, что надежды на движение вперед не имеют реальных оснований. Разве что приключилось бы чудо. Тем не менее, когда я “на всякий случай” предложил выработать план отступления, то собрание возразило против такого плана. Как потом оказалось, убегать можно и без плана…

Но сколь беспомощными ни казались министры в Ялтушкове, тем не менее из Каменца велели они удрали заранее. Никто из солдат не видел их восточнее Збруча после Ялтушковского совещания. Очевидно, когда дело касается личных интересов, то Петлюрины министры имеют планы эвакуации своих собственных вещей, а для обеспечения той эвакуации в наступление было послано более десяти тысяч войска с запасами патронов – менее 10 штук на человека.

Такая “эвакуация” слишком сильно пошатнула авторитет не только Петлюриных министров, но и самого “головного атамана”. За исключением одного Э. Архипенко остальные министры сочли за благо не показываться на глаза солдат, пока последнего из них не разоружили поляки. А “головной” по приезде в Тарнов написал “отречение”. Но, убедившись, что его никто не умоляет аннулировать “акт большого исторического значения”, Петлюра по собственной инициативе свое “отречение” порвал.

Омельяновыч-Павленко действительно таки договорился с генералом Галером, что у нас будет отобрано лишь оружие. Но как только любая часть переходила на правый берег Збруча и отдавала оружие полякам, начинался самый натуральный грабеж… Местные “коменданты” не чурались и наших личных вещей, временами довольно грубо сдирая одежду просто с плеч…

Наверное даже Пилсудский не ожидал такого молниеносного конца УНР…

Глубина украинской трагедии. Момент истины для поэта-националиста

Этот любопытный эпизод случился зимой 1941 года в Киеве. Другой вопрос, что делал украинский поэт Олег Ольжич в оккупированной фашистами украинской столице. Подробно на этом останавливаться не будем. Заметим лишь, что немецкие «благодетели», с помощью которых украинские националисты мечтали победить Россию и создать собственную державу, круто обошлись со своими бандеровскими и мельниковскими «союзничками». После того, как рейхскомиссариат запретил деятельность ОУН, Ольжич, глава отделов ОУН на Правобережной Украине, попал в концлагерь Заксенхаузен и был казнен гестаповцами в июне 1944-го.

Два года тому назад, уже в самостийной Украине, с помпой отмечали 50-летие со дня гибели Ольжича (почему столь любят на Украине юбилеи захоронений и перезахоронений?). О нем было сказано много хороших слов, ибо Ольжич был в самом деле неплохим поэтом и весьма неглупым человеком. Сказывалась и наследственность. Его отцом был крупный украинский драматург, поэт и общественный деятель, полпред УНР в Будапеште Александр Олесь. Настоящая фамилия у отца с сыном была Кандыба.

Во время юбилейных мероприятий в честь Ольжича никто не вспомнил о киевском откровении поэта зимой 1941 года. Но украинская эмиграция придавала ему немалое значение, ибо этот рассказ неоднократно всплывал на страницах зарубежных националистических изданий в основном мельниковской (т.е. не бандеровской) ориентации, например, сразу после войны – в Париже, в газете «Українське слово», а в 1951 – в Аргентине, в газете «Наш клич».

Автором первой статьи был один из свидетелей эпизода, сам редактор газеты «Українське слово» О.Ждановыч. Вот, что он пишет:

«Лютой зимой 1941 года сидели мы с Олегом Ольжичем в грязной, темной и неотапливаемой столовой военного Киева… За соседним столиком сидел наш общий знакомый с пожилой интеллигентной женщиной, чье лицо – желтое и изможденное – отличалось следами прежней типично киевской красоты.

Женщина рассказала свою биографию: большевики ее выселили из квартиры, не могла найти работу и т.д. – история миллионов под московской оккупацией. Она – вдова, муж погиб в ссылке. Она рассказала и о человеке, и каждый раз голос ее доходил до трагично-трицмфальной ноты, когда она повторяла:

- О, муж мой был тоже украинец, как и вы!

Ольжич мрачно усмехнулся, как-то не губами, а, скорее, только глазами и сказал:

- Вы послушайте, как она подчеркивает украинскую национальность своего мужа. Что вы ощущаете в этом подчеркивании? Ведь она говорит на чистейшем украинском языке, и нет сомнений, что она с деда-прадеда – украинка. Но она не говорит, что она – украинка. А вот муж ее был украинец. В ее глазах – это черта, которая есть далеко не у каждого. Для нее – украинец не национальная принадлежность, а политические убеждения, которые можно иметь, а можно и не иметь (Подч. нами). Не в этом ли вся глубина украинской трагедии? (А это уже подчеркнуто самим автором воспоминания, и, может быть, особо подчеркивалось самим Ольжичем при жизни. – ДК.). Будет ли говорить с таким пафосом о национальности своего мужа француженка, немка, англичанка, американка, полька, или московка (Так в тексте. – ДК.), если у них у всех та же национальность, что и у мужа, и разговаривает она с земляком?»

Сейчас трудно судить о том, как воспринимали это замечание современники Ольжича и его соратники по националистическому движению. Может быть, кто-то из них просто скорбит и злится по поводу того, что вот такой им достался несознательный народ, не такой, как французы, немцы, англичане или москали. И нужно лишь приложить некоторые усилия, оказать на этот народ какой-нибудь нажим, применить что-то из репрессивных мер, и народ изменится; быстро, радостно и с готовностью воспримет самостийническую идеологию. Скорее всего, большинство националистов так и думает.

Но в словах Ольжича явно сквозит иное чувство. Это горечь. Это отчетливое осознание того, что его народ – не с ним. Что большинство простого украинского люда, пусть далеко не всегда готова ругаться, спорить и бороться с ним, но тем не менее относится к нему, как к чужому. Возможно, в тот морозный день в оккупированном Киеве Ольжич впервые увидел воочию, сколь глубока пропасть между ним и теми, кого он считал своим народом.

Причем Ольжич прекрасно понимал, что эти различия между разными украинцами коренятся в самой истории Украины. Ведь он был неплохим историком, и даже защитил в Праге диссертацию по археологии.

Возможно, Ольжич стал первым, кто словами выразил то, что для многих давно не было секретом на уровне чувств. Украинец – понятие прежде всего политическое.

Когда француз, немец или англичанин говорят о своей национальности, об отличии их от других людей, то они имеют в виду многое: язык, культура, история, религия, конечно же комплекс политических воззрений. Несомненно, есть множество случаев, когда любой из этих компонентов может стать общим для нескольких народов. Или наоборот, у представителей одного народа могут быть отдельные различия. Но австрийцы всегда будут чувствовать свое отличие от немцев, несмотря на общность языка. И англичане, протестанты или католики, все равно остаются одним народом.

Гораздо меньше можно назвать особых, пограничных, примеров, когда один из компонентов получает настолько огромное значение, что с его изменением, человек меняет национальность. Крайне редкий, если не единственный пример с религией: когда серб меняет веру и принимает католичество, он перестает быть сербом и становится хорватом. Все остальное у этих народов – общее (если не считать навязанную Римом латинскую графику у хорватов).

Украина, пожалуй, – редкий пример того, когда национальность определяется политическими воззрениями. Ведь сколько у нас людей, которые говорят по-украински, поют украинские песни, любят свою Украину, но мыслят себя частью огромного восточнославянского единства, исторически сложившегося триединого народа. Для них Ольжич и его соратники всегда останутся чужими. Лишь приобретя особую политическую ориентацию, главной чертой которой непременно является антирусскость, человек меняет и национальность.

Вот, что имел в виду талантливый украинский поэт-националист. И именно эти его мысли почему-то выпали из сферы внимания тех, кто пел ему осанну в ходе юбилейных торжеств. Вот, что никак не следует забывать в преддверии 90-летия Олега Ольжича, которое, наверняка, не преминут отметить его идейные наследники в следующем году.

Апрель 1997 г.