Дима

Виталий Заблоцкий

Кажется, я знал его всю жизнь, да и учились в университете мы параллельно (он – на романо-германском, я – на истфаке, наверняка десятки раз сталкивались в коридорах ДонГУ) – но познакомились много позже. Случилось это давно, лет пятнадцать назад, когда ездили одним рейсовым автобусом – №136 – на учительскую работу – он в поселок Опытное, а я ­- в Авдеевку.

Если мой маршрут был в общем относительно комфортным – автобус довозил меня почти прямо к школе, то Дима, как правило, километра три должен был еще шагать к школе пешком. Если летом это еще куда ни шло –  дорога, обсаженная деревьями, природа (свежего воздушка, правда, в этих краях также маловато), – то зимой становилось нешуточной проблемой. После снегопада дорогу убирали не сразу, а идти по глубокому снегу было трудновато. Учитель Корнилов потихоньку шел за бульдозером, расчищавшим дорогу – чтобы поспеть хотя бы на часть своих уроков. Наверно, администрация школы не очень удивилась бы, если б Дима, проработав у них год-другой, нашел себе место где-нибудь поближе к дому – но Дима был человеком верным, современным «народником». Он отдал сельской школе добрый десяток лет.

Знакомство наше состоялось как-то само собой – и уже не прекращалось никогда, становясь чем-то вроде духовного братства и глубинного сродства. Мы с ним не были приятелями в обыденном смысле слова, – и в то же время Дима для меня – один из самых близких людей. Поэтому невозможно рассказать о нем коротко, еще более невыносима сама мысль о том, что о родном человеке Диме нужно писать воспоминания. Настолько живо помню все его интонации и жесты, пожатие его изящной небольшой руки, незабываемую улыбку в усы и прищур умных глаз.

Дима был личностью редкостной, уникальной, излучающей мощное магнетическое поле. Хотя говорить о нем «был» – совершенно условно, дань традиции и временам глагола… Ведь настоящая личность не умирает вместе с человеком, она продолжает существовать в мире живых, будучи всегда более живой и деятельной, чем большинство вроде бы живых – но никогда по-настоящему не рождавшихся существ.

         Так и Дима Корнилов. Его темперамент, страстность и жизненная энергия невольно привлекали сами по себе, – и уж совсем невозможно было не поддаться его обаянию, когда он отстаивал то, во что непоколебимо и искренне верил (оттого даже откровенные его недруги испытывали к нему невольное уважение). Он был бескомпромиссен – но допускал, что может быть и в чем-то существенно неправ. Но мне его неправота и субъективность (даже, скажем, тенденциозность) куда ближе, чем пресловутые «с одной стороны…» и «с другой стороны…».

Да, он мог преувеличивать и быть сугубо односторонним, он любил иногда подпустить конспирации и таинственности, чтоб казаться «посвященным» и более осведомленным, мог сорваться и выйти из себя – но во всем этом – человеческом и близком – всегда было и остается больше жизни, чем в искушенном «знании жизни», «мудром» следовании т.н. «здравому смыслу».

Иметь общественный темперамент и акцентированное неравнодушие – это всегда какая-то юдоль, жизненный крест, – обладать этим беспокойным даром нелегко, это всегда сулит жизнь и суетную, и нервную, и во многом одинокую – но всегда интересную, насыщенную, событийную.  

Вот с его неравнодушия и темперамента все, собственно, и начинается. Вскоре после нашего знакомства мы обсуждали с Димой – встретившись на улице, проговорив добрых часа полтора – резкое оживление националистических настроений – в виде разнообразных «рухов», «народных фронтов», а также кровопролитных конфликтов. И чем больше «чудовише пробуждалось» (так Адам Михник называл зловещее шевеление национализма в странах разрушающегося социализма), тем озабоченнее становился Дима, тем большим было наше желание делать что-то. Мы пребывали в полном убеждении, что у нас на донецкой земле национализм – особенно в гротескных, истерических формах – не имеет никаких перспектив. Нам хотелось воплотить наши убеждения в зримые формы, объединить единомышленников. Все это привело осенью 1990 г. к созданию Интернационального Движения Донбасса (ИДД). Димин младший брат Володя идейно примыкал к нам – он вместе с Димой был соавтором «Основных положений манифеста Донецкого Интерфронта» – документа, который часто приписывали ИДД. Однако интерфронтовский манифест был скорее «пробой пера» и не принимался ИДД.  

Дима был основателем, идейным вдохновителем и признанным лидером ИДД (хотя сопредседателями стали мы оба) – одинаково внушающим уважение и людям рабочего звания, и интеллектуалам разной руки. ИДД – страница яркая и незабываемая в биографии всех, кто имел (или имеет) к этой организации отношение. Это было детище Димы, и он со всей ему свойственной страстностью и серьезностью окунался в политику. Напомню, что речь идет о временах, когда на карте стояла судьба «большой родины» – СССР, и мало кто всерьез верил, что Союз со дня на день прекратит свое существование.

Дима активно занимался культурно-просветительской работой, мы вместе с ним участвовали в диспутах, где нашими оппонентами были представители националистических партий и организаций. Мы пытались защитить «советскость» – все то, что воспринималось нами вполне искренне, на чем мы были воспитаны, с чем связывались тогда в нашем сознании понятия «наша страна», «наша история».

Запомнился митинг, который мы проводили в марте 1991 г. в защиту СССР на площади Ленина в Донецке. Мы стояли рядом с Димой, плечом к плечу, ощущая себя силой (от него эта сила исходила всегда). Тогда Дима произнес фразу, которую и потом повторял нередко: «Да, против КПСС можно бороться, но зачем для этого разрушать страну!?» (не гарантирую дословность, но за смысл ручаюсь). Уже потом стало понятно, что это сама КПСС – по крайней мере, в лице ряда ее влиятельных руководителей – и разрушала страну, чтоб конвертировать власть – в собственность и всякие другие формы капитала. Дима общался с партийными функционерами (хотя не был членом КПСС), сетуя на то, что чиновники относятся вяло, а то и с подозрением к любой неформальной инициативе (именно таковой и было ИДД – мы были искренними дилетантами), даже если эта инициатива объективно вроде бы им на пользу. Оглядываясь назад и размышляя над событиями недавнего прошлого, приходишь к заключению, что мы тогда ломились в открытую дверь и не видели очевидного. И Димино искреннее желание что-то сделать – оно было «лишним», ненужным, обременительным для тех, кто вообще с предубеждением воспринимал идущие от сердца, не по указке, дела. Как-то Дима рассказывал, что еще в студенческие годы его – «за разговорчики» – вызывали «для профилактической беседы» в органы госбезопасности. Чекисты не стали раздувать из безобидного случая (хотя «разговорчики» Корнилов, как мы знаем, не прекратил) какого-то «дела», угадав в Диме вполне нормального советского парня, которого только раззадоришь и настроишь против, приняв против него неоправданно жесткие меры. Вот и вышло, что в момент, когда над страной нависла реальная угроза распада, никакие мощные силовые структуры ее так и не спасли, – а на защиту вставали такие «неблагонадежные», как Дима Корнилов. Действительно, что-то было очень не так в советском государстве…

Итак, достаточно скоро развитие событий показало, насколько наши надежды на общественную поддержку наивны и прекраснодушны. Впрочем, об этом могут порассказать все, кто когда-либо создавал какие бы то ни было общественные организации, считая. что именно с этого момента и начнется великое возрождение «гражданского общества». Уже с начала 90-х начало проявляться усиливающееся разочарование Димы в «горячей» политике,  связанное с пассивностью и отстраненностью земляков. Будучи интернационалистами «по жизни» (и это мы видим по результатам многих выборов), донбассовцы тем не менее оказались куда как далеки от того, чтобы защищать интернационализм на деле, конкретным действием. В принципе, именно из-за этого Дима со временем оставляет активную политику – из-за обывательской безучастности  и жалкой «притерпелости» тех, чьи интересы ИДД пыталось защищать.

Теперь уже понятно, что большинство наших земляков – милых, родных и трогательных донбассовцев – это и не интернационалисты, и не националисты – а просто такие себе обыватели (никакого негативного оттенка здесь я не привношу, трудно кого-то винить в том, что всегда и везде преобладает «середина», «человек массы» – впрочем, может, оно и к лучшему…), люди догражданского состояния – местные жители, озабоченные хлебом насущным, отоплением и вывозом мусора, всякими каждодневными и сиюминутными житейскими проблемами – и уклоняющиеся от всякого активного участия в каких бы то ни было политических делах.

Диме Корнилову – идеалисту, романтику и революционеру (да-да, я почти не преувеличиваю) нужно было реальное, приносящее результат действие, – а политика удручала своей очевидной бесплодностью…

Одна из запомнившихся акций ИДД (о чем Дима вспоминал всегда с гордостью) – призыв сказать «нет» на декабрьском (1991г.) референдуме за независимость Украины. Сейчас кое-кому кажется кощунственной (или вовсе еретической) даже сама мысль о том, что кто-то может усомниться в праве Украины самостоятельно определять свою судьбу. Димина бескомпромиссная совесть была в этом отношении чиста – он боролся до конца и как мог. Я уверял Диму, что ведь практически нет никакого другого выбора – если стала независимой, например, Россия… Хотя листовки, агитирующие сказать «да», тоже оставляли удручающее впечатление. Приводившаяся в них цифирь «доказывала», что Украина настолько самодостаточна и крепка, что в самостийном статусе легко станет вровень с ведущими государствами Европы. Как говорил один крупный партийный функционер, «мы в своей украинской кастрюльке сможем сварить более наваристый борщ»…

Получилось, что одинаково далеки от истины оказались и те, кто яростно призывал голосовать «за», и те, кто был столь же яростно против. Неистовые «руховцы», вызывавшие у Димы подозрение и негодование, благополучно «стушевались» в нашем регионе, по большей части оставаясь «у маргінезі» (получая на выборах в ВР стабильные пару процентов голосов). Кто-то потихоньку пробавляется зарубежными грантами, кто-то занимается своим маленьким бизнесом (политическим, правозащитным, издательским, образовательным и пр.), – властителями дум не стал никто.

Но и лозунг борьбы с «бандеровщиной» и «западенщиной» (почти запатентованный «брэнд» А.Ф.Базилюка) столь же не мобилизует и не вдохновляет массы. Наверно, прежняя – сопутствующая индустриальному порыву – демократическая политизация уже уходит в прошлое, уступая место административному профессионализму и манипулятивным, «политтехнологическим» формам врздействия на умы и поведение граждан.     А Дима в последние годы жизни несколько поизбавился по юношеского максимализма и непримиримости – среди неизменных участниц многих его заочных «круглых столов» была, скажем, Мария Васильевна Олийнык – лидер донецкого областного КУНа (Конгресса Украинских Националистов). Вообще-то Дима не отрицал права людей исповедовать, скажем, и национализм – но быть в этой приверженности искренними и последовательными. В одной из публикаций (она представлена и в этой книге) Дима обращается к примеру семьи Дашкевичей – где все члены семьи, включая и женщин, посвятили себя борьбе (в тоим числе вооруженной) за независимую Украину. Было очевидно, что Дима отнесся к такой цельности и последовательности с неподдельным уважением..

Кстати, несколько лет назад мне пришлось на одной конференции познакомиться с известным историком Я.Дашкевичем. Авторитетный ученый вел заседания секции, его реплики были весомы и лаконичны, он весь был – воплощение предупредительности и внутренней сосредоточенности. Однажды за обедом мы попали за один стол (на двоих) – и Дашкевич в течение почти часа не проронил ни слова – и по всему было видно, что его «уход в себя» не нужно нарушать каким-то банальным «А яка ж гарна на цій Хортиці сьогодні погода, чи не так!?» После обеда почтенный профессор поднялся, изыскано поклонился – и поблагодарил меня – наверно, за молчание, которое я хранил во все время трапезы. И только спустя несколько лет – из одной львовской газеты я узнал о том, что профессор Я.Дашкевич – деятельный участник Украинского Сопротивления, многолетний узник ГУЛАГа, диссидент и т.д. – можно добавить, что выдающейся скромности и деликатности личность – действительно внушающая уважение.

Другое дело – многочисленные перевертыши, в молниеносно короткий срок ставшие из правоверных идеологов – вождями независимой Украины, из атеистов – православными, из гонителей свободного слова – его лицемерными радетелями и пр. Ко всему этому зеркальному преображению, а еще более – к «прозрению» – особенно когда оно касалось вполне осведомленных начальственных особ – Дима относился с иронией и недоверием. Таких вновь испеченных «національно-свідомих» Дима ни в коме случае не ставил на одну доску, например, с Я.Дашкевичем, которого считал своим безусловным оппонентом (и противником) – но достойным и заслуживающим искреннего уважения.

В уже ставшей независимой Украине Дима, конечно,  не мог «умиротвориться» и довольствоваться «тим, що маємо». Он начал активно заниматься историей Донбасса, в частности – историей Донецко-Криворожской республики, воплощая в такой форме и свою оппозиционность «самостийничеству», и свой искренний донецкий, донбассовский патриотизм. Конечно, никакого в этом «сепаратизма» не было и близко – просто Дима из принципа подчеркивал, что не должно быть двойных стандартов (этого он не любил очень) – люди могут самоопределяться по-разному, и не только политически, и не только государством.

Так Донецко-Криворожская республика стала для него своеобразной метафорой, может быть, даже немножко утопией – воплощением гордой донецкой национальной мечты (чтобы удостовериться в этом – зайдите на сайт Дмитрия Корнилова – сайт, создававшийся на моих глазах в 1997-м году – во время пребывания в Венгрии. в Центрально-европейском университете (Будапешт)).

Примерно так же некоторые жители штата Техас ностальгически вспоминают, что их штат – единственный из всех штатов США – до присоединения к федерации был суверенным государством…

Итак, Дима оставляет школу и переходит полностью на журналистские «хлеба». Это знаменательное решение Дима принимал долго. Учительствовать Дима любил и делал это на совесть (однажды был даже признан «Учителем года» на одном из областных конкурсов педагогического мастерства). Мечтал работать в университете – к которому относился с большим почтением, – но не сложилось. Он некоторое время проработал на своем родном факультете – читал, кажется, заочникам.          Первым серьезным опытом – «пробой пера» – для Димы стала статья в журнале «Донбасс» (да, был такой) – «Про обгорелый пень и среднего брата» – о спорных вопросах донецкой истории. Дима с большой ответственностью подошел к работе и достаточно трепетно ждал реакции научного сообщества. Я до сих пор храню маленькую синенькую книжечку «Донбасса» – заветный номер, с которого начинается отсчет серьезной творческой биографии Д.В.Корнилова – публициста. Понятное дело, автор не был профессиональным историком и не пртендовал на лавры первооткрывателя каких-то новых источников – но владение материалом, оперирование аргументами и яркость стиля  – в этом сомнений не было. кажется. ни у кого. Статья Димы в журнале была помещена вместе с критическим комментарием историка В.А.Пирко – признанного авторитета по истории заселения Донецкого края. Хотя Василий Алексеевич и критиковал ряд Диминых построений, в целом он отнесся к корниловскому задору благожелательно.

Мы с Димой вместе прикоснулись к журналистике, работая в педагогической газете «Четыре четверти» (Дима проголосовал за это название – мной предложенное, а мне понравилось больше то, которое предложил Дима – «Звонок»). Мы собирались в холодной комнатухе по проспекту Мира (этого здания вообще, кажется, уже и нет) – Светлана Сергеевна Ходос – первый наш редактор, женщина редкостной энергии (очень переживала, как она сможет «без языка» обосноваться в Израиле, – но почти сразу начала иврит преподавать), ее невестка (моя однокурсница) Лариса Ходос (Налесная), учителя английского – Игорь Пермяков и Дима Корнилов, Сергей Ветровых (который тогда только мечтал о создании своего Открытого университета), ну и автор этих строк (тогда – молодой вузовский «препод»)– а еще туда захаживал наш друг и спонсор – и сам бывший учитель физики– Юрий Львович Рысс. А заголовок и заставку к газете сделал наш друг – талантливый художник и археолог Толик Усачук.

Дима относился к редакционным делам с большой серьезностью и ответственностью, – хотя никогда не сторонился каких-то дурачеств и хохм, блистал остроумием – и не обижался на шутки в свой адрес. Он же одним из первых ездил в типографию – на Киевский проспект – выпускать номер, читать корректуру. Было видно невооруженным глазом, как это доставляло ему удовольствие – заниматься чем-то новым, настоящим, приносящим весомый опыт. Он – сохраняющий живейшую любознательность ко всему вокруг – вообще любил учиться – и делиться своим опытом и знанием с другими. Ему нравилась своеобразная магия творчества – а ее он находил даже во вполне обыденных и очень простых вещах.

Даже маленькие заметки, которые он приносил на обсуждение, были запоминающимися и очень содержательными – помню одну (к сожалению, так и не удалось разыскать этого номера газеты), в которой Дима привел сочинение своего ученика – слабенького в английском сельского мальчонки, которому Дима дал задание написать «о Родине и родном крае». То, что написал этот паренек, не могло оставить равнодушным – это был почти отрывок из Андрея Платонова – или даже похлеще. Я – тоже вкусивший незабываемый хлеб учительства – целиком солидаризировался с первой большой Диминой статьей, где он остро критически отозвался о функциях нашей (тогда еще советской) школы – теряющей творческую суть, мало способствующей развитию детей – и все больше становящейся какой-то банальной «камерой хранения», куда родители сдают своего ребенка, пока заняты на работе. Когда наша Светлана Сергеевна уехала поднимать Израиль, она оставила газету на нас – мы с Димой стали соредакторами (хотя я очень хотел быть не больше, чем замом у Корнилова).

Но нашим «Четырем четвертям» выпал недолгий век. Как и многие газеты начала 90-х, наша газета благополучно прекратила существование, но «вирус журнализма» уже заразил Дмитрия Корнилова, который и раньше эпизодически сотрудничал с печатными изданиями.

В конце концов Дима оказывается в редакции «Донецкого кряжа» – наверное, наиболее близкого ему по духу. Именно там расцвел и с большой силой  проявился  его журналистский талант. Знаю не один десяток людей (уверен – их стократ больше), которые с нетерпением ожидали очередного номера «ДК» со статьями Корнилова, его очерками, «Кибер-Донбассом», «Незапамятными датами», путевыми заметками  и пр.

Он испытывал удовольствие от газетной стихии, любил вариться в этой алхимической редакционной кухне – часами (до глубокой ночи) просиживал за компьютером (главная его страсть в течение последнего времени), готовя свои статьи, «круглые столы», редактируя номер к печати. У Димы сложилась выработанная годами привычка, ставшая ритуалом, утверждавшим порядок и смысл газетного служения. каждый свежий номер своей газеты («Донецкого кряжа», а потом и «Салона») он именно покупал в киоске – как обычный покупатель, как обычный дончанин, буднично спешащий по своим делам. Здесь Дима, наверно, по-особенному чувствовал, что его детище – новый номер (иногда буквально выстраданный) – начинает жить своей, независимой и особенной жизнью.

В первые годы нашего общения Дима сетовал, что не остается времени для научной работы (он занимался проблемами топонимики – происхождением географических названий, отсюда, наверно, и ярко выраженная историческая жилка, «сублимированная» потом так ярко в корниловскую публицистику), – «диссер» замер где-то на тринадцатой странице и больше не продвинулся.

Дима был обладателем раритета – пишущей машинки с латинским шрифтом. Сейчас кажется курьезом – но мне, чтобы впечатать в свой автореферат пару фраз на английском, пришлось обращаться к Диминым услугам. Как и все в исполнении Димы, эта нехитрая операция на моих глазах превращалась в священнодействие. Он то надевал, то снимал очки (потом Дима носил также и линзы, то надевая их, то пряча в специальный футляр), и, предварительно примерившись, не без удовольствия продемонстрировал искусство попадания в нужное место с первого раза (поколению компьютерных клавиатур трудно понять величие этого искусства).

А я прохаживался по Диминой комнате – попав туда впервые. Как и вся обитель семьи Корниловых, комната Димы была исключительно скромна – и изобиловала, конечно, только книгами. С особой гордостью, понятной и близкой заядлым библиофилам, Дима показывал собираемые им много лет книжки из библиотечки «Иностранной литературы», – он вообще был тонким и глубоким ценителем художественной литературы, филологом божьей милостью – если он получал какой-то том собрания сочинений (будь то Генрих Белль или Ханс Фаллада, например), то непременно его прочитывал.

Любил Дима и рок-музыку, особенно западную (как-то Дима, общаясь с соратником – рабочим, изрек экспромтом сентенцию: «Кто-то любит рок, а кто-то – тормозок». Понятное дело, трудовой народ по большей части отдает предпочтение именно «тормозку»). Однажды поставил мне пару записей какой-то английской группы, отмечая по ходу дела, какие российские «звезды» и какую именно мелодию в том или ином случае «позаимствовали».

Вообще начитанность и осведомленность Дмитрия внушали почтение. Он не был эрудитом в общепризнанном смысле слова – то есть не поглощал книги все подряд, запасаясь кроссвордной начитанностью «впрок», а отдавая свое время по преимуществу истории и злободневной политической текучке. Массовые читательские интересы иногда был для него непостижимы или подернуты «вуалью странности». Для привлечения читательского внимания «Кряж» в свое время из номера в номер печатал бестселлеры (типа Радзинского, Коржакова и т.п.), а когда очередной текст благополучно исчерпывался, Дима озабоченно начинал искать, что бы такое предложить массовому читателю еще. Я почти никогда не мог помочь ему в этих поисках – в основном я отзывался о лидерах читательской популярности довольно критически, – но очередной Димин выбор бывал обычно (с точки зрения редакционной стратегии) оправдан и удачен. Ведь он был – даже будучи уже журналистом – и просветителем, пекущемся о том, чтоб читатель забивал себе голову не исключительно макулатурой, а хоть чем-то относительно дельным.

Если Дима брался писать о чем-либо (о ком-либо), то капитально прочитывал массу специальной литературы по теме. Как-то заметил у него в «дипломате» том Ивана Франка – примерно из второго, а то и третьего десятка – с письмами, кажется. Дима буднично сообщил, что читает украинского классика «запоем» – том за томом (как теперь понятно, шла работа над «Двумя Украинами»). И при этом все больше проникается к Ивану Яковлевичу уважением и симпатией – такой это выходит яркий и принципиальный мыслитель. Еще Дима посмеивался –  у Франка встретился такой оборот – „розбагатів, як Заблоцький на милі”, – Дима живо интересовался, что это у меня за родственник такой в генеалогических корнях затесался – и как же это он на мыле разбогател. Хотя, судя по контексту, тот непутевый мой однофамилец на мыле как раз и погорел.

В качестве журналиста Дима проявил себя плодовитым и ярким автором, бурлящим идеями, энергией, проектами. Он был прирожденным «райтером» – человеком пишущим – пишущим легко, непринужденно облекающим довольно сложные мысли в яркую и запоминающуюся форму. Причем Корнилову одинаково удавались и опыты в «малых формах» (вполне рутинные заметки о текущих событиях, репортажи, заметки вообще без подписи), – и масштабные, можно сказать программные, публикации. Именно в таких больших публикациях Дима раскрыл – в том числе, наверно, и себе самому, свои задатки публициста, полемиста, идеолога.

Уже одна из первых больших – в целую полосу – статей Димы («Герои девятого круга») показала, что на журналистском небосклоне Донбасса засияла ярчайшая звезда первой величины. «Донецкий кряж» был удачным местом для формирования молодого журналиста – относительно небольшой сплоченный коллектив, четкое идейная направленность –при этом немаловажно, что Дима был солидарен с этой направленностью. Дима «прижился» в «Кряже», сроднился с ним,  проводил в редакции значительную часть своего времени. Я как-то нарисовал и подарил Диме дружеский шарж, где он – Дмитрий Корнилов (инициалы – ДК, как и первые буквы названия газеты) – как раз и есть кряж – на котором развивается донбасская жизнь – а он косится на это своим прищуром и посмеивается, задумывает опять что-то нетленное.

В «Салон» – позднее – Корнилов пришел уже сложившимся мастером со своим неповторимым и узнаваемым стилем, – но и там он продолжал развиваться, эволюционировать. Если «Донецкий кряж» был изданием, тяготеющим к традиционным формам, – да к тому же выходящим всего раз в неделю, то «Салон Дона и Баса» – издание куда более объемное, многоблоковое, ориентирующееся на современную конъюнктуру рынка СМИ, каноны более модерновые, динамичные. Здесь Диме приходилось осваивать новые уровни светскости и респектабельности, поскольку «Салон» обеспечивал новому ценному сотруднику более соответствующие условия творчества. Но возросший уровень жизни никак не сказался на Диме – ни на его внешнем облике, ни на манере одеваться, ни на круге общения.

Он стал звонить мне чаще – интересоваться, не потерял ли он своих читателей – ведь не каждый из них теперь будет покупать газету за гривну или даже за две. Спрашивать, какие темы могли бы вызвать интерес – свежие, нестандартные. Тут уж мне было непросто (честно говоря, даже невозможно) что-то «советовать» по существу. Ведь Дима был уже искушенным профессионалом, я же (несмотря на то, что иногда что-то публиковал и в газетах) газеты по преимуществу читал – мало задумываясь об их технологиях, о всяких треволнениях тех, кто хочет каждый номер делать маленьким событием. Дима был именно таким – отдававшимся своему искусству и ремеслу (именно таков журналист – ярким художником он быть может, а добротным ремесленником – при этом – обязан). Димина щепетильность и въедливость ценились высоко – быть выпускающим доверяют не каждому. Он выкладывался на выпуске полностью – стараясь ни в чем не подвести.

Журналистика  захлестнула Диму целиком. Он умел и любил работать, – и был не просто трудолюбивым, добросовестным и исполнительным. Он был творцом – креативным, неистовым, – ну и тружеником, – и самозабвенным трудоголиком, конечно – заполуночной «совой». Увы, это сильно сказалось – в конечном счете – на его здоровье, к которому он относился в общем-то непозволительно небрежно. Дима не курил, да и алкоголь употреблял нечасто (я с ним выпил за все годы ну раз пять максимум), но работой доводил себя до сущего изнурения. Но никогда в разговорах со мной (да и с кем-то другим) он ни на какое недомогание не жаловался – а сам неизменно (все его приятели это хорошо помнят) в конце телефонного разговора напутствовал: «И – главное – чтоб Вы были здоровы!» Привычно высокое давление Дима сбивал – как потом я узнал – таблетками, к врачам не обращался – а когда застиг фатальный инсульт, вообще не отнесся к нему всерьез… Уже испытав удар, с отнявшейся правой, он все же сидел за клавиатурой – и продолжал отстукивать материал – левой…

Его обычное состояние (по крайней мере, почти никогда не заставал его каким-то другим) – вовлеченность, сосредоточенность, вдумывание в очередную тему, очередной сюжет. Отсюда – и вживание в материал, умение проникать в тонкости, недоступные поверхностному журнализму – то, что дается страстностью, пропусканием этого самого материала через себя. Подпись «Д.Корнилов» никогда не стояла – и не могла стоять! – под какой-нибудь халтурой или «джинсой» (профессиональный журналистский термин, обозначающий скрытую рекламу, разумеется, соответствующим образом оплаченную), трудно представить себе Диму, продающего и предающего свое перо. В этом отношении он был и остается для меня человеком слова и долга – редкого и подлинного благородства – и человеческого, и профессионального.

За примерами, подтверждающими Димину независимость и незаангажированность, далеко ходить не надо. Как-то Диму пригласили к себе донецкие либералы (я с ними активно сотрудничал в 1993-1998-м гг.) – на предмет возможного творческого сотрудничества. Тогдашний лидер донецких либералов С.М.Токарев принимал Диму в областной штаб-квартире, размещавшейся в Областном драматическом театре им.Артема (сейчас имя Артема, как известно, театр уже не носит). Разговор (а я при этом разговоре присутствовал) был интересный и насыщенный – в политике Дима разбирался великолепно – но очень отчетливо дал понять, что «либеральная линия» в его публикациях не появится.

Впрочем, Дима достаточно объективно отмечал в своих статьях стадию роста либерального влияиия (точнее, структур ЛПУ) в регионе, как (с середины и особенно с конца 90-х) постепенное снижение этого влияния. Особенно резкую критику вызвало у Корнилова наметившееся было (после ухода первого Президента ЛПУ И.Маркулова) у либералов сотрудничество с О.Соскиным – киевским консервативным патриотом, усиленно пропагандировавшим свою православную приверженность и атлантизм. Когда Соскин стал вторым (после Маркулова) президентом ЛПУ, Дима оценил этот факт исключительно критически, отметив, что партия, возникавшая когда-то как именно донецкая, становится вполне заурядной националистической партией. Вскоре, однако, Соскин ушел (сейчас у него собственная звурядная националистическая партия – Национал-консервативная, правда, не прошедшая, кажется, перерегистрации в Минюсте), – а ЛПУ возглавил губернатор Донецкой области В.П.Щербань. С власть предержащими Дима не вступал в полемику, сохраняя приличествующую дистанцию и протокольный пиетет. Хотя, разумеется, в частных разговорах те или иные шаги либерального губернатора подвергал критике. С Димой считались «наверху» – как-то, придя к нему в гости в редакцию «Кряжа» (тогда – в здании на пр.Б.Хмельницкого) увидел Диму, прохаживающегося по коридору вместе с А.Н.Гурбичем, возглавлявшим областное Управление по делам печати. АН (кабинет которого размещался на том же этаже, что и кряжевская редакция) положил свою руку на плечо Димы и склонившись, что-то говорил Диме. Тот слушал внимательно, но с лицом непроницаемым.

Профессиональные обязанности поглощали нас все больше. Мы начали с Димой видеться куда реже, чем в период «бури и натиска» Интердвижения. Но гораздо больше стали общаться по телефону. Подчас эти разговоры длились по полтора-два, а то три часа (тогда еще не было повременной оплаты на «Укртелекоме») – и они останутся для меня навсегда счастливейшим временем.

Дима был талантливым собеседником, щедро одаряющим собой слушателя – блестящим интеллектуалом, подлинно «мозговым» человеком, которому было интересно все – и история (в которой он разбирался блестяще), и литература (в душе, думаю, Дима задумывался о писательстве, – но в эту душу он никого не впускал), и (будь она неладна) «текущая политика». Очень многие сюжеты, которые он со мной обсуждал, вообще никогда не даже не затрагивались им в публикациях – он, например, иногда полагал, что еще недостаточно готов вполне предметно судить о том или ином явлении (качество, надо сказать, редкое для журналистской братии, обычно достаточно непринужденно пишущей о чем угодно).

Дима отдал дань и «малым формам» – те же, скажем, «Незапамятные даты» (до сих пор здравствующие в «Донецком кряже») были придуманы Димой, в них он в лапидарной форме – иногда буквально в несколько строк высвечивал «сквозь магический кристалл» или сокровенную суть какого-то исторического события, или величие (а то и мелкотравчатость) той или иной персоны – делая это умело, убедительно – и со вкусом. Здесь – как и в других своих известных работах – Дима прежде всего представал как исторический публицист, хронограф, – но также и как историософ, убежденный, что история все-таки может чему-то научить человеков. Если те, конечно, хоть немножко обратят свои взоры в прошлое, к корням.

Не меньший интерес вызывало у него дежурство («кряжевское») на телефоне – когда нужно было выслушать и записать мнение читателей по поводу того или иного вопроса, заданного редакцией. Круг звонивших не был широк (наш читатель вообще тяжел на подъем – что вообще свойственно нашим гражданам) – но Дима испытывал удовольствие от общения со старыми знакомыми – как и те, общаясь с любимым автором.

Дима любил вовлекать новых людей в газетное дело – он усиленно «раскручивал» новые имена, обращал внимание друзей и знакомых к публикациям, появившимся на третьей полосе «Кряжа». «Какую классную статью написал Абуков!» «Юлик (это о молодом донецком историке Ю.Р.Федоровском) толково написал!» «Сычев – молодец!» – примерно в таком духе Дима отзывался о работах наших с ним приятелей и соратников, появившихся на страницах «Донецкого кряжа». А вот Игорь Сычев (мой однокурсник, кстати) и вовсе стал профессиональным журналистом. Начав с интересных очерков о вооруженных конфликтах на Кавказе (тогда еще Диме приходилось кое в чем материал править – так что для И.Сычева Дима был кем-то вроде «крестного отца»), Игорь втянулся в процесс и сейчас сам стал интересным и читаемым автором – со своим собственным именем.

Наше телефонное общение с Димой было доверительным – мы звонили друг другу в любое время, даже в самое позднее время. могло начаться с пустяков, с анекдотов – а потом витиеватым зигзагом все выходило на какие-то непредсказуемые темы, на что-то вообще невиданное.

При этом всегда было интересно. Он брал у меня интервью (кстати, помещенное в этом сборнике интервью «Агитаторы, горланы, главари…» было взято у меня – теперь можно «рассекретиться»), записывал мои реплики в разные «круглые столы» (причем я всегда с удовольствием наблюдал, какой неожиданный оборот придает совершенно незначительной реплике Дима, – развивая ее в какую-то мою «принципиальную позицию» по тому или иному вопросу), –  но в основном это был непринужденный обмен мнениями по самым разным проблемам (причем предсказать, чем именно может поинтересоваться в данный момент Дима, было просто невозможно).

 Разве забудешь, когда этак часиков в 11 вечера раздается звонок – и Дмитрий Владимирович вкрадчивым голосом вдруг спрашивает: «А назови-ка десять величайших изобретений человечества – всех времен и народов. Только сразу, навскидку». Я назвал: колесо, письменность (и вообще идея передачи речи на бумаге и каком-либо материале), монотеистические религии, книгопечатание, позиционная запись числа (то есть открытие принципа, согласно которому, например, в числе «14» первая цифра обозначает не единицу, а десяток), анестезия, вакцинация, электричество, кино, компьютер и Интернет), – потом Дима назвал свой перечень – и мы потом долго и с упоением обсуждали, что вообще считать изобретением, как выстраивать перечни и пр. Потом кое-что из обсужденного нами вошло в  полосу, подготовленную Димой в последнем номере «Кряжа» за 2000-й год: христианство, скорость, компьютер, революции и войны, демократия, колесо, книгопечатание, кино, вакцинация, атомная бомба.

Димина осведомленность в региональной и общенациональной политике была общепризнанной – многие зарубежные обозреватели и аналитики, приезжая в Донецк, считали необходимым выслушать мнение Дмитрия Корнилова – всегда можно было гарантировать, что точка зрения будет высказана четко и без обиняков – хотя и не без некоторой резкости. На мнение Корнилова ссылались западные авторы, писавшие об Украине и Донбассе – помню, как в Центрально-Европейском университете, зайдя в книжную лавку (кто там бывал – помнит – сразу перед фойе с Казановой – налево), Дима снял с полки какую-то книжку про Восточную Европу и не без удовлетворения показал упоминание «Kornilov’s opinion».

И чертовски приятно было слышать именно от него – вообще скуповатого на похвалу –  что у меня удалась какая-то фраза, где-то удачно подобрано слово. А если где-то в каком-то документе особенно хорошо было сказано про Донбасс, то Дима (был такой случай) пожимал руку и даже поздравлял.

Однажды он позвонил вообще после полуночи и упавшим голосом сообщил, что «накрылся жесткий диск». Я не знал, как помочь в этом горе – я только смутно догадывался, сколько там могло пропасть всего. К счастью, многое удалось потом восстановить.

Так и тот разговор, который оказался последним –  то ли в конце декабря 2001-го, то ли уже в январе 2002-го. Как раз разворачивалась предвыборная парламентская кампания. Сначала его вопрос о том, почему в ВР идет мало «по-настоящему сильных донбассовцев».

А потом – большой монолог Димы о необходимости ограничения демократии, о том, что голосовать, наверное, должны только те граждане, которые платят налоги и создают социальные ценности. Решили такой глубокий разговор обязательно продолжить (у нас была с ним давняя задумка написать совместную книгу «Для тех, кто хочет быть гражданином» – он, собственно, и писал ее все время – частями – в своих статьях…), – но увы…

Дима был отзывчив и надежен просто в человеческом, приятельском смысле. Когда в 1998-м году я на пару месяцев поехал в Канаду, именно Диме посылал я электронную почту, адресованную моим домашним (тогда у меня не было ни компьютера, ни Интернета). Дима аккуратно звонил ко мне домой, сообщал жене и детям очередное послание с берегов Онтарио – и посылал мне ответ.

И еще одно яркое – а может быть, ярчайшее воспоминание.

С легкой руки Димы – а было  это в уже довольно далеком 1997 г. – я оказался вместе с ним в Будапеште в Центрально-Европейском университете. Он – на семинаре журналистов, я – среди политологов. встречались возле автоматов по продаже кофе, а еще больше – в компьютерных классах. Дима с удовольствием делился своими знаниями со мной – тогда еще вполне начинающим пользователем.

В один из выходных мы поехали в древнюю венгерскую столицу Эстергом. Часами бродили по его улочкам, с крыши огромной базилики любовались величественным изгибом Дуная. Дальше случился памятный курьез. Дима всегда основательно готовился к любой зарубежной поездке – даже если ехал куда-то не в первый раз (как тогда в Венгрию). Особенное внимание он уделял моментам, могущим представлять опасность для гостя-иностранца. Насчет Венгрии Дима вычитал, что в ресторанах здесь обсчитывают с особым размахом – какую-то загулявшую американскую компашку в одном заведении. например, обсчитали сразу тысяч на пятнадцать (!) долларов. А еще – и это было подчеркнуто Димой особенно – «здесь не любят русских». Поэтому он рекомендовал не употреблять русского языка на улице, а еще по возможности выучить и использовать венгерские слова.  Правда, дальше «кёсёнём» (спасибо) и «бочонат» (извините) у меня дело не пошло. А мои приятели – молодые киевляне Оля Вергун и Паша Кутуев вообще общались исключительно на украинском. Паша, правда, приобщаясь к вечерней дегустации вин (они тогда были необычно дешевы и как на подбор вкусны), быстро переходил на русский.

Но Дима старался следовать своим предостережениям и не провоцировать мстительного  внимания венгров. И вот мы – под самым куполом базилики в Эстергоме. Вниз – глянуть страшно. Осмотрели в полусумеречной тени верхотуру – и вниз – по шаткой скрипучей лестнице.

Впечатлений была масса – и мы, забыв о предосторожностях, оживленно болтали. Конечно, по-русски. И вдруг мы приумолкли. На площадке – а вся лестница еще внизу, и еще высоко-высоко – так вот на площадке стоят группкой довольно таки мощные дядьки – все как на подбор с большими усами (как у композитора Я.Френкеля) – и настороженно смотрят на нас. Обратно дороги нет – сзади нас подпирают и хотят спускаться вниз какие-то туристы (на их счастье нерусские).

Мы поняли, что влипли. Венгры услышали русский язык. И сейчас с нами рассчитаются. Как минимум, сбросят вниз – типичный несчастный случай.

Мы переглянулись – два сопредседателя ИДД – и решительно шагнули вниз – навстречу неминуемой погибели.

Старший усач – «пахан» – на всякий случай решил удостовериться и спросил у нас: «Русский?»

«Да!!!» – было ему гордым нашим ответом (объяснять насчет Украины и принципиальной разницы было некогда, да и по всему было видно, что этой разницы никто и не собирался улавливать)..

Усач засовывает руку в нагрудный карман…

«Неужели откроет стрельбу здесь?» – мелькнуло в моем мозгу, порядочно попорченном Голливудом и уголовными хрониками.

Усач достает из кармана что-то увесистое и блестящее – непохожее ни на браунинг, ни на кистень, ни на что другое. Мы делаем еще один отважный шаг навстречу – и лицо усача расплывается в улыбке. Он нажимаеть кнопку – крышка на карманных часах (а это были именно они) раскрывается – и мы видим орлиный профиль Генералиссимуса.

«Сталин!!!» – с гордостью говорит усач, – и его спутники почтительно смотрят на нас, как если бы мы были минимум Жуковым и Василевским.

Дима бросил на меня взгляд – в котором можно было прочесть целую гамму чувств – но также и заметное облегчение. Оказалось, усачи были турками, приехавшими, как и мы,  посмотреть достопримечательность – а к русским (несмотря на всю историю славяно-турецких отношений – типа там какого нибудь Кючук-Кайнарджийского мира) у них в общем отношение нормальное. Или только к Сталину?

В общем посмеялись мы – уже спустившись наземь – изрядно, от души. И уже говорили по- русски без утайки. Тем более что многие венгры – особенно пожилые – в обиходе нередко используют русские слова – многие изучали русский в школе.

А на пути к вокзалу нас застиг сильнейший ливень, промочивший нас насквозь. Сначала мы шли степенно – но когда ливень стал неистовствовать, мы пустились бегом – нас приютила веселая девушка-продавщица на небольшой заправке. мы стояли, прислонившись к витрине – внутри магазина – а стихия бушевала и бушевала. В поезде мы сняли с себя все, что смогли – и наперебой – до самого Будапешта – обменивались впечатлениями.

Наверно, эта эстергомская базилика, этот дивный ливень – самое счастливое и яркое воспоминание из всех, связанных с Димой. Хотя там не было ни политики, ни публицистики, ни истории….

Между прочим, Дима был не просто политическим журналистом, – он был настоящим исследователем политики. Ему принадлежит настоящее открытие – по крайней мере, открытие-подтверждение. Причем с оттенком «ноу-хау». Расскажу и об этом – хотя то, что излагается ниже, никак наших земляков-сограждан и не красит (причем, думаю, наблюдения Димы к сожалению, без особого риска ошибиться можно распространить и на ряд других регионов…).

Дело вот в чем. Политтехнологам (особенно тем, кто является ими на самом деле) давно известно, что иметь в избирательном бюллетене (списке партий) номер в первой тройке – это важный плюс (хотя, как показывает опыт, далеко не решающий – вспомним первый номер – не помешавший поражению блока ЛПУ и Партии  Труда в 1998-м). Примерно то же относится и к бюллетеням по мажоритарному округу. Так вот Дима не поленился – и внимательно проанализировал результаты выборов 1998 г. в местные советы (районные, городские, районные в городах) – и однозначно убедился, что шансы кандидата, стоящего первым в списке, минимум на 30% выше, чем у остальных. Получается, если избиратель, не зная никого из кандидатов,  не перечеркивает все же крест-накрест бюллетень (что было бы в этой ситуации более логичным), то он, как правило, «дает добро» первому в списке – кто бы он ни был. Такой вот «фарт» всем  Ааронам, Ааховым, Абрамовым. Авиловым и пр. При выборах в Верховную Раду (и выбороам Президента) эта закономерность не фиксируется – кандидатов в высший законодательный орган и в Президенты избиратели обычно (очень верю в это) знают лучше – и здесь найти в списке нужную фамилию избиратель все же не ленится. 

***

И все же – написав все это – не могу отделаться от ощущения, что чего-то главного о своем друге я так и не смог написать.

Нестерпимо само ощущение того, что его жизнь оборвалась вот так – в самом расцвете, на крутом взлете, когда его блестящий талант только еще начинал проявляться в полной мере. Наверно, он и сам ­– несмотря на все свое честолюбие (причем сопряженное со скромностью и даже застенчивостью) – до конца не подозревал, на что вообще способен.

Все это – как и все, связанное с Димой – буду помнить. Для меня он навсегда останется живым и дорогим человеком. Мы – близкие, друзья и коллеги Димы – соберем написанное им. Оно заслуживает того, чтобы быть изданным под одной обложкой. Пусть это и будет той Большой Книгой, которую он не успел написать. Пройдут десятилетия, – и взяв эту книжку в руки, наши потомки будут знать, что в Донецке жил и работал человек с благородным и беспокойным сердцем – Дмитрий Владимирович Корнилов.

Тебя, Дима,  уже приняла вечность – тебе там найдется место. Но нам ты тоже оставил себя, свое жизнелюбие, юмор, человеческое «Я». Это тоже навечно с нами – пока мы снова не встретимся с тобой.

Знаю, понимаю. Но все равно жду, когда поздно вечером опять раздастся телефонный звонок. В такой поздний час, когда никто уже из коллег или приятелей не может позвонить. Когда ясно сразу – Дима.

Социальные сети:           


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>