Искренний человек

Евгений Ясенов

Дмитрия мне посчастливилось знать в трех воплощениях. Сначала мы были однокашниками, вместе учились на факультете романо-германской филологии Донецкого тогда еще государственного университета. Потом я на несколько лет потерял его из виду – за это время он стал успешным педагогом, увлекся политикой. Мы вновь встретились, когда он переквалифицировался в журналиста. Мы работали как бы в параллельных плоскостях, в газетах разной направленности, периодичности – но видеться стали регулярно. За публикациями Дмитрия я следил внимательно – их нельзя было не заметить, они явно выделялись в общем и довольно мутном потоке донецкой публицистики. Порой меня раздражали мысли, которые он высказывал – но я не мог не отдать должное тому профессионализму, с каким он выстраивал свою аргументацию.  

В конце концов, судьба таки свела нас в одном издании. В январе 2001 года Дмитрий пришел в «Салон Дона и Баса». Он попал в отдел новостей, которым я тогда руководил. Я не один раз уговаривал его присоединиться к нам и был счастлив, когда он все же решился. Хотя при этом я отдавал себе отчет в том, какие хлопоты свалятся на мою голову. Я знал характер Дмитрия и понимал, что идиллии в наших отношений ждать не стоит, что будут скандалы и частые выяснения отношений. Слава Богу, к тому времени я уже научился понимать, что послушный работник почти всегда – бездарность.  

Дмитрий не был послушным – он был понимающим, схватывая буквально на лету даже самые невнятные и расплывчатые директивы руководства. При этом его с полным основанием можно было назвать «вредным человеком». Он любил едкую насмешку, да и снисходительностью пользовался уж очень избирательно. С ним порой бывало очень трудно, но без него становилось еще труднее. Кто-то из великих сказал, что ценность человека определяется количеством неудобств, которые причиняет его отсутствие. Если вредный Корнилов почему-то выпадал из жизни «Салона», это ощущали все. Его не хватало даже тем, кто больше всех страдал от его колкостей и «поддевок». И, как это ни парадоксально, может быть, именно они острее других чувствовали отсутствие Корнилова. Наверное, потому, что вся его «вредность» была напускной. Такой вот имидж человек себе почему-то выбрал. Я могу только догадываться, почему. Те, кто захотел его понять, могли знать наверняка. Таких, к сожалению, было не так уж много. Гораздо меньше, чем тех, кто его ценил. 

Был ли Дмитрий честолюбив? Вне всякого сомнения! Искал ли он славы? Ни в коем случае! Казалось бы, совместить эти две интенции невозможно. У него – получалось. Его честолюбие носило жестко избирательный характер. Он стремился добиться успеха тем путем, который считал единственно приемлемым для себя, и на котором ему не пришлось бы идти по головам конкурентов. Тот, кто ищет славы, готов жертвовать окружающими. Может быть, поэтому таланты Дмитрия остались недооцененными, не отмеченными внешними атрибутами признания. А многие друзья и сподвижники считали его гением. Его вообще боготворили люди, которым он позволил приблизиться к себе… 

Я вспоминаю его совсем еще молодым, относительно худощавым. Это была осень 1980 года. Нас с ним поставили на один маршрут ДНД – была такая штука в советские времена, «добровольные народные дружины» называлась. Мы с Димой патрулировали один из районов в самом центре города. Никакой реальной помощи милиции мы оказать, разумеется, не могли, и прекрасно это понимали. Приходилось как-то развлекаться, чтобы скрасить безделие. Делали это все по-разному – в меру фантазий и пристрастий. Кто-то втихаря пил в подворотнях вино, кто-то отсиживался в кино, кто-то пытался подцепить девиц. Пить Дмитрий никогда не любил (хотя и мог для компании), к кино относился прохладно, с девицами вопрос решал в более располагающей обстановке. А вот поговорить любил всегда и везде. И делал это так, что его слушали. Добиться этого очень непросто, и чем быстрее наша жизнь, тем меньше у нас времени на то, чтобы выслушать собеседника. Надо найти такой образ, такой поворот, такую тему, которая бы заставила людей остановиться и обратить внимание на то, что тебе говорят.  

Дмитрий так строил разговор, что с первых же фраз становилось ясно: этого саркастического типчика стоит выслушать до конца! Он был неплохим психологом (не всегда, впрочем, мог это использовать), прекрасно понимая, кого чем можно взять. Чем он взял меня? Тогда, на ДНДшном дежурстве речь зашла об истории города. Он стал рассказывать о том, что раньше располагалось в краях, которые мы, с позволения сказать, патрулировали. Два или три часа (не помню точно, сколько продолжалось дежурство) пролетели совершенно незаметно. Тогда мне было просто безумно интересно. Позже, когда пришлось в газетных целях изучать историю Донецка, я не один раз вспоминал рассказ 18-летнего Корнилова и поражался его тогдашней эрудиции. В махровые застойные годы он знал такие факты, которые и в 90-е годы нелегко отыскивались в архивах.  

Он был искренним человеком. Не мог держать камня за пазухой, никогда не был замечен в каких-то сложных интригах – хотя порой мог на кого-то из сослуживцев долго и целенаправленно давить (для пользы дела, как он считал). Искренность его ярко проявлялась во многих житейских ситуациях. Я припоминаю, как мы вместе ходили на футбол в студенческие годы. Была у нас крепко сколоченная болельщицкая компания из пяти-шести человек. «Шахтер» в те годы радовал уже не так часто, как привыкли мы, избалованные его успехами во второй половине 70-х. И был один совершенно невероятный матч – не помню уже, с кем мы играли, то ли с тбилисским «Динамо», то ли с краснодарской «Кубанью». Наша замечательная команда умудрилась, ведя 3-0, завершить матч вничью, причем стояла очень близко к проигрышу на последних минутах. Надо было видеть, как переживал Корнилов! После третьего мяча, влетевшего в наши ворота, он так побледнел, что мы все, перестав смотреть на поле (смотреть было уже не на что), хором принялись его успокаивать. Отпоили глотком коньяку, который пронесли на трибуны в термосе под видом кофе … 

Он был искренним и в работе. Вынужденный иногда умалчивать о том, что хотел озвучить, он никогда не писал о том, что противоречило его убеждениям. В крайнем случае, находил обтекаемые формулировки, как бы дистанцируясь от нежелательных для себя выводов и аргументов. Прекрасно разумея смысл термина «редакционная политика», он не всегда мог перебороть  себя и огульно следовать требованиям этой политики – что для большинства журналистов проблемы отнюдь не составляет. В работу он вкладывал всего себя. И за ошибки казнил себя сильнее, чем это принято в журналистской среде. Каждая из них становилась для него личной трагедией. Помню совершенно невозможный случай, когда вновь назначенного председателя облсовета он по привычке назвал в заметке «заместителем председателя». Как он мог ошибиться – при том, что именно должности, а также фамилии людей, о которых писал, Корнилов проверял-перепроверял многократно? Но, так или иначе, ошибка была сделана, и сам председатель облсовета обратил на нее внимание газеты. Обратил, надо признать, весьма беззлобно, но достаточно многозначительно. Диме мы об этом говорить просто побоялись – он и так был еле жив от переживаний. Сердце схватило, едва он увидел свою ошибку на газетной полосе. Приходил в себя в своей квартире, где жил один после неудачно сложившегося брака.  

Надо сказать, при всей невероятной коммуникабельности, Корнилов был чертовски одиноким человеком. Это иногда чувствовалось, хотя он старался, чтобы такого впечатления у окружающих не возникло. Однажды известная редакционная щебетунья поинтересовалась у него: «И не скучно вам, Дмитрий Владимирович, дома одному?» Корнилов отшутился: «Скучно – от порога до компьютера!» В самом деле, домашний компьютер вынужденно заменял ему недостающие ингридиенты семейной жизни. В которой он, сдается мне, ох как нуждался! 

Дмитрий до самой смерти оставался ребенком по сути своей, по-детски обижаясь, по-детски радуясь, по-детски сочувствуя и негодуя. Опять-таки – искренне… Наверное, поэтому дети его так понимали и любили. Своих ему не дал Всевышний – но, говорят, племянник не чаял в нем души. Да и не только племянник. Как-то в гости к одному из «салоновских» журналистов зашла дочка лет восьми-девяти. Папа усадил ее за свободный компьютер, показал какую-то простенькую игру – и оставил ребенка развлекаться. Тут в кабинет зашел Корнилов, заметил это безобразие – и взял дело в свои руки. Через пять минут девчонка была обучена некоторым хитрым приемам, полезным в игре, ознакомлена с некоторыми прочими компьютерными премудростями, снабжена печеньем, которое Корнилов «стрельнул» в кабинете по соседству… Папа свидетельствует, что «дядю Диму» его дочь вспоминала еще долго.  

Говорят, в уходе любого человека есть какая-то высшая справедливость. Правда, порой ее очень трудно уразуметь. Вот я, например, категорически не понимаю, в чем высшая справедливость смерти Дмитрия Корнилова. Не понимаю, хоть убейте.

Социальные сети:           


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>