Он прежде всего любил дело

Игорь Пермяков

Мои воспоминания не претендуют на то, чтобы дать о Дмитрии Корнилове какое-то связное и цельное представление – это всего лишь фрагменты, эпизоды, – но и  в них, как мне кажется, личность и натура Димы отразились достаточно емко и ярко. 

***

Хорошо помню момент, когда я познакомился с Димой. Мы учились в одно время и на одном факультете – романо-германской филологии – в Донецком университете.

Я был старше его на пару курсов – и, как это и было тогда положено в сентябре, работал на колхозных полях Донетчины.

А ставший первокурсником Дима добросовестно работал (делал ремонт) в пятом студенческом общежитии ДонГУ (по улице 50-летия СССР). В том числе и в моей комнате.

Приехав в Донецк на выходной, я заглянул в родное общежитие, в свою комнату – и взгляд мой невольно остановился на украшавшем стену портрете великого Альберта Эйнштейна. Этот портрет как бы составлял мое скромное достояние, был чем-то вроде достопримечательности в моем скромном жилище – распечатанный точками (буковками) на ЭВМ портрет гения.

И вот этот портрет, висевший аккурат над моей кроватью, оказался перечеркнут крест-накрест белой краской.  Крест был просто очевидным выражением протеста. Но почему именно на моем почти родном Эйнштейне?!

Я разволновался и рассердился – а первокурсники, прилежно работавшие на этажах на отработке, сочли за благо меня успокоить – и в ответ на мои возгласы и стенания («Кто это сделал?!») – они нашли и привели ко мне виновника – это и был Дима собственной персоной.

Я привел его в свою комнату с бедным обезображенным Эйнштейном, накричал на него (на Диму, разумеется). Дима  терпеливо выслушал мои назидательные тирады – и с достоинством удалился.

Вот такое это было знакомство… 

***

Мы вернулись из колхоза – учеба возобновилась, встречались мы с Корниловым разве что визуально, сталкиваясь в университетских коридорах. Инцидент с Эйнштейном как-то и позабылся. Но тут я опять встретился с Димой.

Мы готовили капустник – и крайне нуждались в хорошем юмористическом материале. КВНы по телевизору в те годы уже не показывали – и кладезем полновесного юмора считалась разве что «Литературная газета» – ее знаменитый клуб на 16-й странице. Я мечтательно высказался в кругу моих коллег на предмет того, что, мол, неплохо было бы раздобыть несколько номеров «Литературки» и позаимствовать оттуда подходящие шутки и анекдоты.

Мне сразу порекомендовали первокурсника Корнилова  - того самого. Оказалось, что у него эти самые вожделенные 16-е страницы – и не за один год! – аккуратно подобраны и бережно сохраняются.

Я разыскал Диму и очень просил его дать на время эти самые  замечательные страницы.

Возможно, под влиянием воспоминаний о нашей первой встрече (под портретом Эйнштейна) Дима принес эти страницы почти сразу. Может, чтоб «отбояриться» от злого и страшного старшекурсника.

В Университете, кажется, мы больше толком и не виделись…

Помню только, что Дима в нашей факультетской  студенческой – и комсомольской – жизни ничем таким заметным не проявлялся…  

***

А потом мы стали учителями английского языка в Ясиноватском районе.

Я трудился (и даже некоторое время жил) в селе Первомайском. Дима возделывал педагогическую ниву в поселке Опытном. Мы регулярно встречались не только на методобъединениях, – я начал навещать Диму и в его Опытнянской школе, нередко бывал у него и дома – на улице Горького. Квартира Корниловых размещалась над апартаментами тогдашнего директора ДМЗ – что несло с собой массу бытовых удобств. Дима красочно живописал, как быстро (в отличие от других подъездов) к ним прибывают слесари и водопроводчики, как образцово быстро все починяется и прочищается…

Дима в своем поселке (где работал) не поселялся, четыре дня в неделю проводя по 6-7 уроков. В свободное время он увлеченно работал над методикой, а также потихоньку писал диссертацию по топонимике.

Отец Димы был известным эсперантистом, Дима показывал словари эсперанто, роскошные фолианты волапюка. Видимо, эти интересы папы по-своему повлияли на выбор Димой профессии (английской филологии). Очень много в доме было и книг по истории.

Семья Димы, как он мне рассказывал, представляла собой ветвь прямых потомков известного исторического героя – флотоводца и героя обороны Севастополя -  адмирала Корнилова.  Чем Дима по праву гордился. Между собой (промеж студентов) мы называли Диму «Адмирал».

Одного из дедов Корниловых посадили – но за другого Корнилова (того, который в 1917-м попытался поднять мятеж против Временного правительства, а потом был одним из организаторов «белого движения»), к которым эти Корниловы отношения не имели…

У А.И.Герцена (в его мемуарной эпопее «Былое и думы») описан один из Корниловых  - профессор К. Родственники Димы узнали в нем вылитого члена своей семьи (дяди Димы). Они прочли описание (убрав признаки времени) на дне рождения дяди – и все узнали в нем черты именинника… 

*** 

Как это ни кажется парадоксальным, мы с ним во время наших встреч говорили почти исключительно о методике преподавания английского.

Ведь нам приходилось – как любому начинающему учителю – буквально «закапываться» в методику и все начинать (в плане педагогики) заново. Мы чувствовали довольно острый дефицит профессионального общения – периодические обязательные сборы на методобъединениях не покрывали методического голода…

Дима был учителем от Бога – он не задумываясь, подбирал наиболее удачные примеры для той или иной темы, интуитивно чувствовал, как именно давать тот или иной материал – и мог весьма убедительно обосновать любой свой методический прием.

Хотя не могу сказать, что все у него было бесспорно – мы спорили по многим вопросам. Дима был убежден: «Чтоб научиться говорить по-английски, надо говорить!»  (так называемая «методика устного опережения») Но я не был согласен (и до сих пор так считаю), что нужно говорить, чтобы научиться читать (как считал Дима).

К детям у Димы отношение было сугубо профессиональное – он прежде всего хотел их хорошо учить… У него не было такой специфической любви к своим ученикам, свойственной педагогам-подвижникам. Он прежде всего любил дело…

Наши разные позиции не мешали нам плодотворно работать вместе, обмениваться мнениями с обоюдной пользой. Димины ученики и читали, и писали, и говорили достаточно грамотно. Я бывал у него в школе – и довольно часто.

Работа со школьниками приносила ему неподдельное удовлетворение – он там буквально «отдыхал душой». Со студентами (в университете) было несколько иначе. Дима читал им разговорную практику – я помню, как он искренне сокрушался, что опоздавшая студентка даже не изволила – на английском! -  объяснить причины своего опоздания.

Он не боялся экспериментировать. Я, например,  провел в двух его классах открытые уроки (впервые видя класс перед собой) с использованием своего материала (доказывая постулат «не важно кто преподает, а как» – нас интересовала методика в чистом виде – и это сработало!), а ведь не каждый учитель пустит другого учителя в свой класс – нет более ревнивого человека в своем деле, чем учитель. Мы ведь в районе бывали на открытых уроках у коллег.

Дима на уроках – тех же открытых занятиях – бывал артистичен и блистал экспромтами и импровизациями. Помню один из характерных эпизодов. Открытый урок, на задних партах – коллеги, опытные, искушенные учителя. Дима ведет урок. Его ученица рассказывала тему про кинотеатр – хорошо и уверенно в целом.

И вот она начинает фразу: People are sitting in the cinema and doing…

И вдруг запинается. В самом деле, что же они там делают, в этом самом кинотеатре?!

Дима сразу нашелся:  nothing…

Вообще работали мы с удовольствием и с увлечением. Было приятно слышать, как один из наших старших коллег – учителей английского (при этом, между прочим,  еще и директор школы) говорил с почтением в адрес нас, молодых сельских учителей: «Думал у вас тут в селе глухомань – а тут так интер-р-ресно!» (это он так налегал на «р»).

Бывало, Димины ученики демонстрировали достаточно свободное владение английским – на совершенно им незнакомую тему (которую давали прямо тут же, на уроке).

Не менее показательным был эпизод и с моим собственным открытым уроком, – когда мне дали обязательную (для демонстрации моих методических умений и достижений) тему «Ордена комсомола». Тема у меня энтузиазма не вызывала. Даже наоборот. Мое настроение, видимо, передалось и моим подопечным – урок на глазах катился «под откос».  Да и закончил я его (и это открытый урок!) минут на пятнадцать раньше времени. От конфуза меня спас Дима. Он призвал присутствовавших на злополучном уроке коллег не сосредоточивать внимание на каких-то там орденах ВЛКСМ – а посмотреть на вещи шире. «А что вы делали, – спрашивал проницательный Дима, – когда ученики рассказывали об очередном ордене?!» Оказалось, коллеги усиленно перерисовывали и переписывали мои плакаты, украшавшие (как когда-то портрет Эйнштейна) стены кабинета.

«Это все Игорь сам придумал, составил и внедрил», – отмечал Дима. Потом он рассказал, как мои ученики выразительно изображают содержание песенок под магнитофон. Тут же в коридоре (началась перемена) были изловлены первые попавшиеся мои пятиклассники, с удовольствием продемонстрировавшие все, чему я их за это время научил. Про ордена комсомола уже никто и не вспоминал…

***

Диме пришлось работать не только учителем английского, но и истории. Нередко ему приходилось заменять историка (что нередко для небольшой школы, где учителя, как правило, «многостаночники») – но он вообще очень любил историю и прекрасно разбирался в ней.

Он на одинаково высоком профессиональном уровне – и с одинаковой самоотдачей и увлечением – преподавал и английский, и историю. Его вообще воспринимали прежде всего как историка – и в школе, где он работал, и в районе. Хотя он не заканчивал истфак, он мог дать фору любому историку.

Однажды мы все стали свидетелями такого вот эпизода.  Виктор Федорович Шаталов – известный донецкий педагог-новатор – любил демонстрировать малоэффективность «традиционной педагогики» – и применимость своей универсальной методики к любому школьному предмету.

И вот Шаталов выходит выступать перед собравшимися в большом зале ясиноватскими учителями. Он начал с риторического в общем-то оборота – о том, как плохо у нас учат истории и как плохо у нас ее знают.

А в зале сидят десятки учителей истории. Они помалкивают, боясь ввязываться в спор с острым на язык новатором. Шаталов продолжает: «Вот вы все проходили школьную программу по истории – а что вы помните!?”

“Вот например, помнит хоть один из присутствующих в зале, когда была, скажем, Столетняя война?”

И такой человек, представьте себе, нашелся. Конечно, это был Дмитрий Корнилов. Он назвал точную дату.

Это лишь подзадорило Шаталова. Он начал сыпать датами – но на каждый его выпад Корнилов (к большому удовольствию зала) отвечал лаконично и точно – вплоть до месяца и числа (кажется, такая точность была проявлена относительно битвы при Гангуте).

Наш донецкий новатор был просто в шоке… Даты Дима не зубрил, а знал их сам по себе – они естественно обитали в нем, составляя часть действительного Знания.

Не случайно потом Дима придумал и довольно долго вел на страницах своего «Кряжа» рубрику «Незапамятные даты» – именно про исторические события – и выдающиеся, и не очень приметные.

Но В.Ф.Шаталов не был бы Шаталовым, если б не вышел из положения: «Вас вот здесь сидит сто пятьдесят человек, а ответил только один!» Но все равно все чувствовали себя победителями – и понимали, что «поле боя» осталось «за нами».

Я не мог не подойти после всего этого к Диме и не пожать ему руку: «Уважаю!!»

И журналистика была связана для него прежде всего с историей – это было ему по-настоящему интересно, именно в исторической публицистике он был настоящим и признанным мастером. 

Бывал я у него – своего бывшего коллеги – в гостях и в редакции – в «Донецком кряже». Но уже просто как читатель.

Социальные сети:           


Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>